Санчас от АБФ
Санчас от АБФ
Завязывай синячить,Рома
.Ты же когда-то здесь неплохо писал, а щас один только бред синявый ...
Санчас от АБФ
автор, так что собственно ты хотел сказать, можешь кратко в двух словах? Название темы судя по ТС ниочём не говорит.
Антибабский форум не подразумевает ненависть ни к бабам ни к кому то ещё. Просто так исторически сложилось что законодательство заточено под баб, и многие из них этим злоупотребляют, даже не вникая что тем самым они творят зло, прежде всего своим детям а не мужьям. А мы тут на форуме это зло разбираем по полочкам. Вот потому и чудится со стороны неграмотному обывателю, ненависть к бабам.Роман Оленьев писал(а): ↑31.07.26 03:50Если антибабский форум подразумевает под собой слепую и лживую ненависть к бабам, отсутствие сострадания, предвзятость, поверхностность, нежелание видеть в любом человеке личность со всеми её мельчайшими нюансами, нежелание дотошно разбираться в этих нюансах, отказ говорить правду в темах, то я умываю руки.
-
Василиса-премудрая
- посвященный
- Сообщения: 11871
- Зарегистрирован: 26.03.14 23:31
- Откуда: Саратов
- Пол: Ж
Санчас от АБФ
плюс 1
я баба,ну женщина если культурнее)
На форуме 11 лет НИКОГДА со стороны омп не видела ненависти к себе.
А вот от ожп видела )
И при этом со стороны омп часто были попытки защитить от этой ненависти на сайте и не один раз.
Поэтому как то понять и не могу про какую такую ненависть к женщинам здесь говорят?
Да, бывает омп высказываются жёстко по ключевым важным моментам но это же другое.
А ненависть,она просто ненависть.
-
Роман Оленьев
- бывалый
- Сообщения: 374
- Зарегистрирован: 19.11.23 14:27
- Пол: М
Санчас от АБФ
Ну вот, друзья, и допился ваш покорный слуга до белой горячки. И настигла она меня как женская измена, – в самое неподходящее время, когда у тебя итак всё плохо, когда ты особенно уязвим. Дело в том, что в июне у меня был суд по мелкой уголовке, где мне дали три недели принудительных работ в колонии-поселении, куда мне надлежало прибыть самостоятельно. Но я никуда не поехал, и вечером 6 августа, когда я благополучно заливался водкой и писал на АБФ, в мою дверь громко и нагло постучали... так стучат только те, кто наделён частичкой Власти, у кого есть макаров в кобуре и всякие спец.средства.
В общем, собрал я небольшую котомку и поехал. Но вовсе не в Ялту, как планировал.
21 день в местах лишения я задокументировал в виде очерка-простыни, без названия, с повествованием от первого лица. Во-первых, для себя, чтобы провести в голове ревизию после алкогольного делирия, ну и может кому-нибудь будет интересно почитать.
Обсценная лексика стилизована под АБФ.
Первый день
– Чой-то тебя трясёт, Ромка? Никак с бодуна, а? – Дежурный по приёмнику, лейтенант, проводит обыск моих вещей, и между делом отпускает едкие насмешливые фразочки. Я тоже узнал его сразу, мы с ним познакомились тут же, в обезьяннике, год тому назад.
– Вытаскивай шнурки с кроссовок. Супинатор есть в подошве? Дай-ка я сам посмотрю.
Он бесцеремонно шарит по моим карманам и вынимает оттуда всякий вздор – сломанные сигареты, пятьсот рублей, две симкарты, презерватив contex.
– Тут он тебе не понадобится, – весело скалится мент, и убирает мои пожитки в шкафчик. – Ну, заходи, располагайся. Покурить позже выведу, начальство ещё здесь.
Обезъянник, или приёмник, дежурка, камера административно задержанных, можно как угодно называть это помещение. По факту же, это обыкновенный вольер 3х3 метра, с железной тумбой у стены, на тумбе лежит вонючий матрас и такое же одеяло. Здесь холодно и выбирать не приходится – я поваливаюсь на казенное ложе и пытаюсь уснуть.
Но сна не было уже полтора суток, пил я почти две недели всё что горит, и у меня начинается отходняк, жестокий и беспощадный.
Наружная решётка камеры отделана толстыми листами плекса, стены между камерами – это железные листы-перегородки, повсюду щели и слышимость в вольере просто ужасная. К тому же, изнутри видно всё, что происходит в коридоре дежурки, ведь плекс прозрачен как стекло.
Проходит часов пять, полночь. В конце коридора хлопает дверь, появляются шум, громкие голоса, и вдруг раздаётся дешераздирающий крик:
– Больно! Сука! Мне больно! А-а-а! – Этот истошный крик подкидывает меня на ноги и я начинаю ходить взад-вперёд по камере, глядя на коридор.
Привезли двоих, их ведут в застегнутых за спиной наручниках, они шатаются от опьянения, обоим где-то по 25 лет, у одного из них разбито лицо – наверно оказывал сопротивление. Его садят в соседнюю камеру рядом с моей, и начинается какая-то дичь. Он начинает долбить ногами в дверь и в мою железную перегородку, изрыгает нечеловеческие проклятья в адрес ментов и требует выпустить его и друга. Это продолжается часа два, стоит невыносимый грохот, он не утихает ни на минуту; я начинаю понимать, что этот дебил за стенкой ещё и под какими-то веществами, ведь откуда у простого пьяного столько дури и физических сил. Его не выводят даже в туалет, он орёт матом и не хочет успокаиваться.
Всё это действует на нервы, меня постепенно накрывает необъяснимый страх, начинается паническая атака, я пинаю ногой в соседскую стену и кричу, что бы он заткнулся, успокоился. Но соседушка начинает долбиться в дверь ещё сильнее, и вдруг я слышу звуки текущей струи - он начинает мочиться в камере, спустя пару минут он начинает блевать прямо там же.
Около четырёх ночи наступает тишина, этот неадекват вырубился, и я прошу дежурного вывести меня покурить, сходить в туалет. Очередные сутки без сна начинают действовать на меня угнетающе, физические процессы в организме приостановлены, я даже не могу сходить по малой нужде, потому что, кажется, нечем.
Быстрый перекур и снова вольер. Я лежу на пропахшем бомжами матрасе и наслаждаюсь минутами тишины, мне даже чудится, что я понемногу засыпаю.
Но за стенкой начинаются шорохи и стоны, сосед просыпается и уже через десять минут ломится в дверь с новыми силами. Он кричит, чтобы ему дали позвонить, немного погодя, он срывает видеокамеру, которая висит сверху в углу, и ничем не защищена. Менты выволакивают придурка на продол, выкручивают ему руки, он визжит как резаная свинья и требует адвоката, потом ему застёгивают за спиной наручники и заволакивают обратно.
Утро. В обезъянник приносят еду – кусок хлеба и овсяную кашу; я умею варить каши и понимаю, как приготовлено сие изысканное блюдо – в кипящую воду засыпается овёс, в воду не добавляют ни соли ни сахара, изредка помешивают. Когда это варево начинает булькать его стаскивают с плиты, дают остыть, шлёпают в пластиковую тарелку и отправляют в приёмник.
Голодному и такое покажется вкусным, но мой организм отказывается принимать пищу. Я съедаю через не хочу немного хлеба, запиваю водой и жду когда начнётся движение в дежурке. Сегодня должен быть суд, и меня должны закрыть в ИВС. Там лучше, там теплее, там дают кипяток и вообще, по сравнению с приёмником там курорт.
Скотина за стенкой стонет и умоляет ментов ослабить наручники. Он присмирел, начинает трезветь, и лишь изредка выкрикивает грязные ругательства.
Около десяти часов утра летёха выводит меня в туалет. Я курю и еле-еле мочусь в унитаз, струя течёт медленно, но верно.
– Что, пошла водичка? – говорит дежурный, и потирает опухшее от бессонной ночи лицо.
ИВС
Изолятор временного содержания, или по старинке КПЗ. Подвальное помещение, которое располагается тут же, в городском УВД. Двенадцать камер 6x2.5, в каждой из них по четыре шконки.
Условия тут гораздо лучше. Здесь есть железный стол, железный шкафчик для вещичек и продуктов, в углу камеры находится "алёнка", то есть сан.узел, а в коридоре, ну вернее "на продоле", постоянно включено радио европа плюс. Тут есть два одеяла, матрасы почти не воняют, постельное бельё тоже. Меня закрывают в пустую камеру, и я собираюсь поспать хотя бы час. Идёт третий день без сна, я это понимаю, и организм реагирует на это стрессом, никакие способы не помогают вырубиться хотя бы на минуту.
На вечернюю проверку пожаловала грудастая блондинка в полицейской форме и с погонами старшего лейтенанта. Она ходит каждый день и предлагает зэкам подписать контракт, сулит огромные деньги и всяческие почести. После проверки проходит два часа и выключается радио, изолятор накрывает оглушающая тишина, слышны только смутные звуки из соседних камер и как ходит туда-сюда дежурный.
На смене сегодня Дима, невысокий якут, лет сорока. Каждые двадцать минут в дверном глазке появляется его неусыпное якутское око, иногда он открывает "кормушку" и спрашивает, всё ли у меня в порядке.
Сигареты, которые я успел с собой взять, катастрофически кончаются, но меня больше волнует не это. Меня тревожит этот непонятный шум в ушах. Что это? В левом ухе я различаю тихий и неясный голос, он говорит на русском языке и постепенно нарастает, становится отчётливым. Он говорит с издёвками, глумится надо мной, оскорбляет:
"Что, снова попал в каталажку, дебил? А в прошлый раз говорил, что больше никогда... Ох, дурень, ты понимаешь, что ты после запоя? Тебе же пи3дeц!"
Я начинаю проговаривать в слух Иисусову молитву, но голос становится всё громче, он твердит, что мне никто и ничто не поможет.
Иду к двери и жду когда Дима придёт в следующий раз, надо только немного подождать... но он не идёт. Время просто застыло, оно еле ползёт, тянется как холодный мёд, одна минута длится целую вечность. Начинается приступ какого-то животного страха, голос появляется снова, на этот раз он представляется самим сатаной и начинает комментировать мои действия. – Я закуриваю сигарету, и он злорадно шепчет: "Покури, покури, перед смертью". Я бросаю взгляд на предметы в камере, и он называет их:
"Это бачок с водой, да, ты так и не разобрался как открывается кранчик, там надавить надо сверху, идиот."
Докурив сигарету, я бросаю окурок в туалетную чашу, голос смеётся: "О, смотри-ка, попал еле-еле! Да ты и в ворота на футболе всегда попадал через раз."
Я не выдерживаю и начинаю стучать в кормушку, звать дежурного. Через какое-то время Дима подходит к глазку, и я прошу его вызвать скорую.
В ИВСе ловят белочку постоянно. Дежурный неспеша ведёт меня наверх и по пути рассказывает, как неделю назад привезли алкаша на десять суток. "Так он мочу свою пил, yё6oк, так его накрыла белка."
Мне ставят укол и дают таблетки. Возвращаюсь в камеру, ложусь на шконку и... нет. Это физически невозможно. Ночь подходит к концу, но я не уснул ни на минуту, в голове постоянно сидит это впечатление от слуховых галлюцинаций, я опасаюсь, что голос вернётся.
И он возвращается, прихватив с собой галлюцинации зрительные.
По полу, прямо на меня ползёт паук размером с ладонь, а за ним какая-то мерзкая чёрная сколопендра, я подпрыгиваю с ногами на шконку и кричу от страха. В двери, прямо в железной обивке я вижу силуэт человеческого лица, с угрожающей гримасой. Сердце колотит так, что кажется ещё мгновенье и там внутри что-то оборвётся.
Твари на полу исчезают, но сатана тут, он говорит мне: "всё это, – эта вонючая параша, эти грязные зелёные стены, – это последнее, что ты видишь в своей жизни. Ты совершишь суицид прямо в этой камере"
Я начинаю спорить с ним, но он, этот говорящий со мной, он превосходит меня интеллектуально, он парирует все мои слова и обращает их против меня. Он называет себя "существом высшего порядка", и что мне никогда не одолеть его. Повторяет и повторяет, что я сдохну тут на полу, что моя дочь будет страдать всю свою жизнь, потому что её ждёт тяжёлая юность безотцовщины. Он пытается уничтожить меня морально, я стараюсь не терять рассудок, но в диком страхе озираюсь по сторонам, выискивая способ себя убить, как бы на будущее.
Паника накрывает меня с новой силой и я с остервенением стучу кулаком в кормушку и кричу дежурного.
Гремит замок и дверь открывается. На продоле стоят двое из новой смены и Дима, который сообщает им, что меня уже выводили ночью, делали укол димедрола. Я прошу отвезти меня в наркологию, или просто вывести из камеры хотя бы на полчаса, пытаюсь объяснить им, что со мной происходит.
Новый дежурный уводит меня наверх, по пути передавая кому-то по рации, чтобы нас встретили, ведь по служебному регламенту им положено вести подобных заключённых только вдвоём. На этаже уже стоит молодой сотрудник, он пропускает нас в дверях и идёт сзади меня.
Этот момент так и остался тёмным пятном в моей памяти, я совершенно не помню как развернулся и ударил молодого мента в подбородок, как они застегнули мне наручники и один раз приложились дубинкой по спине. Всё это впоследствии мне рассказывал этот новый сменщик, Рустам.
Опомнился я уже на улице перед машиной скорой, меня увезли в наркологию, но там я до конца пришёл в сознание и написал отказ от лечения. Менты только пожали плечами, – им и самим не охота было стеречь меня в наркологии двое суток, меняться, ломать график дежурств. Они берут у врачей снотворное в таблетках и мы едем обратно.
***
Сон возвращается долго. Сначала десять минут с кошмарами, потом полчаса с кошмарами, потом час с фантасмагорическими картинами, потом меня вырубает где-то на два часа и я просыпаюсь в совершенно разбитом состоянии, но с перезагруженной головой. Сплю я теперь по часу-два в сутки, но этого достаточно. Появился аппетит, и стало намного легче существовать.
Приехал этап с СИЗО, и ко мне подселили молодого пацана, которого закрыли по 228-ой статье, за закладки мефедрона. Появилось живое общение, и я окончательно стал приходить в себя. Мы забрали с соседней камеры нарды и оставшиеся дни на ИВСе я провёл в безмятежном спокойствии, хоть и был истощён морально после перенесённого стресса.
Остаётся сидеть 12 дней, и мне сообщают, что завтра я еду в СИЗО. Менты говорят, что они обязаны провести меня через "централ", так как колония-поселение находится там же, в столице, в 700 км от нашего города. Им плевать, рентабельно это или нет, суд обязал – приступают к исполнению, они могут увезти даже если остаётся сидеть два дня.
Мне очень и очень не хочется ехать на централ, но мало ли, что там тебе хочется. Сокамерник, который катается туда-сюда уже год, прекрасно знает, что такое этап, он даёт мне немного сигарет и спичек.
Вечер. На дежурстве опять Дима, он в весёлом расположении духа и периодически заглядывает к нам в кормушку, сам предлагает кипяток.
Завтра утром меня увезут, надо поспать, я спрашиваю, осталось ли ещё снотворное, хотя бы одну таблетку.
– Что, опять демоны? – смеётся якут, и обещает посмотреть. Но до утра так больше никто и не появится.
СИЗО
Этапируют в Следственный изолятор самолётом. Нас четверо зэков: старый беззубый алкоголик, севший за убийство собутыльника, какой-то торговец наркотиками, я, и один подследственный по "сто тридцать членистой статье" как говорят зэки, – это педофилия, иные действия сексуального характера в отношении малолетних. Педофила держат на расстоянии отдельно, он и сам не совершает никаких лишних движений, всегда смотрит в пол и вообще, кажется, с ним что-то не в порядке.
Нас выводят с автозака у самого трапа самолёта, вблизи стоит автобус полный пассажиров, люди в автобусе смотрят на нас как на диковинных зверушек. Зэков заводят первыми, их везут в хвосте самолёта, под конвоем из трёх человек. Через некоторое время в самолёт поднимаются гражданские, они рассаживаются по местам, распихивают по полкам свою ручную кладь, посматривая на нас с боязливым любопытством и лёгким презрением.
Один час сорок минут, и мы приземляемся в аэропорту им. Платона Ойунского. Тут уже нас выводят последними, и везут в тюрьму.
СИЗО или централ, Следственный изолятор или просто тюрьма – это уже не кпз на двенадцать камер, это полноценный автономный комплекс для длительного содержания подследственных и осуждённых. Там есть всё необходимое для того, чтобы держать под стражей разом 700-1500 человек:
"Пищеблок" – отдельный корпус, где зэки варят другим зэкам баланду. Эти повара и работники пищеблока – осуждённые, они получили приговор, но не уехали в колонию, а остались работать в тюрьме, дабы скостить себе срок.
"Санчасть" – ряд кабинетов, где располагаются дежурные врачи. В тюрьме есть стоматолог, психиатр, дерматовенеролог и дежурный терапевт. Когда тебя привозят в СИЗО в первый раз, то обязательно проводят через санчасть, это занимает около пяти часов, а иногда и полдня – врачи выкачивают из тебя грамм пятьдесят крови для анализов, проводят осмотр, заполняют анкеты, диагностируют общее состояние. В каждом кабинете стоит клетка, куда набивают по шесть-семь человек. Весь этот процесс проходит очень медленно, потому как в тюрьму постоянно поступают новые зэки, коридорные и постовые дежурные постоянно исчезают, и возвращаются нескоро. Большую часть времени заключённые сидят на этаже, в так называемых "стаканах" – маленьких клетках, по двое или по трое, и ждут когда их выведут. Заводят в камеру только ближе к ночи, в совершенно измотанном состоянии.
В тюрьме есть своя котельная, библиотека, спецчасть, административный корпус, да чего там только нет. СИЗО обслуживает целая бригада рабочих зэков, они целый день долбят перфоратором стены, ремонтируют отопление в камерах, режут болгарками трубы, таскают вещи, возят тележки, проводят покраску помещений, сваривают новые решетки, чинят замки, чтобы другие зэки не убежали. Этих рабочих называют хозбыками, и многие заключенные их презирают. Хотя, кто знает какая судьба уготовлена тем, кто осуждает тюремных рабочих, – не станут ли они сами хозбыками, получив десятку "строгача", например?
Девяносто процентов фсиновцев, служащих в республиканском СИЗО – якуты. Пятьдесят процентов зэков – этой же национальности.
Меня заводят в камеру где спят два якута, они прибыли в тот же день, но немного раньше.
Мы проведём тут десять дней, потому что это карантинная камера – наследие ковидных времён, от которого видимо не собираются избавляться.
Я сижу на лавочке возле стола, курю, и посматриваю на спящие якутские морды. Кто такие, интересно? Адекватные, или полудурки деревенские?
Они заняли два нижних ложа, я залезаю на верхнее и засыпаю.
Под утро меня будит шорох и железный скрип – первым проснулся сосед снизу, он сидит на шконке и держится одной рукой за голову. Тут же просыпается и второй. До подъема и проверки остаётся часа два, мы успеваем познакомиться. Потом, в течение дня общаемся и присматриваемся друг к другу.
Тот, что с больной головой, это Женя – сорокалетний алкоголик, попавший за мелкую кражу. По дороге в алкомаркет он украл VR-очки из какого-то джипа через открытое окно, тут же понёс их в ломбард через дорогу, где упал в обморок прямо возле окошка, а когда очнулся, напротив него уже стояли два ППСника. Казалось бы, за такую мелочь должны были дать подписку о невыезде, но его посадили на месяц до суда. Видимо, такой нынче план...
У Жени в голове стоят две пластины после хирургической операции, он эпилептик. Прошлой весной он потерял ключи от квартиры и полез пьяный на четвертый этаж по балконным выступам. Собственно, четвёртого этажа он достиг довольно быстро, но вдруг сорвался с выступа и упал в небольшой подтаявший сугроб.
Я слушаю про его злоключения и поглядываю на него исподлобья, наблюдаю за тем, как он себя ведёт, ведь по его собственным словам, он пил четыре месяца прежде чем попасть в тюрьму. Он еле передвигается по камере, у него медленная речь, и я думаю, что пациент может выкинуть на днях какой-нибудь номер.
Второй якут - СВОшник Валера, доброволец, подписавший контракт с Министерством обороны. Ему дали отпуск после восьми месяцев службы, а точнее, ему пообещали этот отпуск, если он пойдёт в очередной штурм. С отпуска он не вернулся, его объявили СОЧ, а когда поймали, осудили на шесть лет общего режима по 337-ой статье. Он говорит, что его обманули с контрактом, ведь он подписывался на год, а по факту... всем давно известно что по факту.
Он рассказывает дикие истории про самодурство начальников, про трусость тех, кто громче всех бьёт в себя в грудь, про предательства и кидалово.
Всё это время, пока я его слушаю, в моей голове крутится довольно известная старая песня, там где припев ещё:
"...что ж, обычные дела, нас с тобою нaе6aли..."
Но у меня песня звучит в виде воспоминания, она у меня выплыла с подсознания почему-то. А вот у Женьки музыка начинает играть натурально, по-настоящему, в правом ухе.
Он вроде бы как постоянно спит, но подрывается каждые полчаса, сидит на кровати и держится рукой за голову.
– Бабушка поёт... – говорит он, и трёт пальцами висок.
– Какая бабушка? – спрашиваем.
– Да наша, местная, Саргылаана Степанова, у неё песня есть такая: "Учугей, учугееей!" Вот уже целый час поёт в ухе.
Я говорю ему, чтобы он требовал снотворных таблеток, и эти, которые он пьёт от эпилепсии. Он стонет от головной боли, и не может даже встать со шконки.
В течении следующих дней мы выбиваем для него таблетки на утренней и вечерней проверке, говорим, что у него начинается белая горячка.
Менты приносят ему раз в день что-то для разжижения крови, он всякий раз им твердит, что это не то, говорит им название таблеток, которые пил после операции. Спустя четыре дня его всё-таки выводят на санчасть, он возвращается радостный и оживлённый – ему всё-таки дали то, что прописал хирург на воле. Женька спит теперь крепко, и музыка в голове больше не играет. Я спрашиваю, когда он просыпается после очередной дозы лекарства: А как по-якутски "учугей"? Слово знакомое, да что-то не помню.
– Учугей, это значит "хорошо".
Эти два якута никогда не попадали в лапы правоохранительных органов, они совершенно не понимают где находятся, что их ждёт дальше.
Пытаюсь им объяснить, что такое карантин, мера пресечения, апелляционная жалоба, и прочее. Они вроде бы понимают, но каждый день приходится начинать сначала. И дело вовсе не в языковом барьере, они довольно хорошо знают русский язык, просто они не понимают, не запоминают, в их головах преобладает хаос, но это только первое время. Я уже был под арестом в 2021 году, провёл тогда под следствием почти полгода, поэтому моя адаптация прошла довольно быстро и я всё прекрасно помню, с тех пор прошло не так уж много времени. Рассказываю им, что происходило в тюрьме пять лет назад: в камерах тогда не было видеонаблюдения, была "дорога" – межкамерная связь, посредством которой заключённые обмениваются вещами, продуктами, и, самое главное, информацией, "малявами", то есть записками. Тогда было постоянное общение, и были даже сотовые телефоны, два или три на весь корпус. Я рассказываю им приколы и всякие происшествия тех времён, всё это приводит якутов в чувство, они начинают постепенно осваиваться, их мысли немного упорядочиваются.
СВОшник просит помочь ему сочинить и написать "апелляшку", ведь на это даётся пятнадцать дней после приговора. Я пишу им обоим заявление на телефонный звонок, потом мы пишем в черновую текст апелляционной жалобы, где просим вышестоящий суд смягчить приговор участнику Специальной военной операции, имеющему три государственные награды и два ранения.
СВОшник оживляется, у него появляется настроение, он угощает нас сигаретами, которые до этого всегда держал в кармане. После того, как апелляция написана и отдана дежурному, он и вовсе вытаскивает блок сигарет на стол – курите, мол, сколько влезет.
Эпилептик Женя начинает отходить, и обнаруживает довольно неплохую эрудицию, хоть у него и пластины в голове. Он рассказывает старые якутские байки, историю появления якутов в этих землях, объясняет некоторые особенности их языка. К слову, современный якутский довольно специфичен, они сами признают, что от настоящего, старого он отличается кардинально. В современном якутском языке проскакивают много русских слов, которых у них просто нет в лексиконе. Часто звучит слово "пи3дeц", и прочие русские маты, но чаще просто слова, у которых нет перевода на якутский. Например:
"Миэхэ 6-сыл биэрдилэр, мин изоляторга пока, баарбын апелляция суруруиох пун надо".
Перевод: "Мне дали 6 лет, я сижу в изоляторе, надо писать апелляцию".
Но больше меня развлекают рассказы Евгения про его пьяные похождения, и про то как он ловил белку – это с ним случалось пару раз.
Белка, говорит, была по зиме, только не белка, а ондатры! Из телевизора вылезли две ондатры, жирные такие, с чёрной шкурой, и идут на меня, зубами скрипят.
– А ты ондатру видел когда-нибудь в живую? – спрашиваю я, пытаясь понять причину столь странной галлюцинации.
– Конечьна, – говорит он с якутским акцентом, – они у нас водятся же на озёрах. Мы их даже едим.
Меня всё это почему-то дико смешит, я просто ору от смеха, лёжа на своей верхней шконке.
– Не знал, что на севере у нас ондатры есть.
– Их же с Канады сюда завезли, вроде.
– И что они, вкусные что ли?
– Конечьна! С картошкой зaи6иcь.
Я просто давлюсь от хохота. Такое иногда случается, когда вроде бы обычная фраза доводит до истерического смеха.
С картошкой, говорит, зaи6иcь. Но только не с этой гнилью, которую нам пихают каждый день через кормушку, и от которой у нас постоянно пучит животы.
Не смотря на то, что я начинаю привыкать к этим двум сокамерникам, и на то, что уже, кажется, перестроился, привык к условиям изолятора, я каждый вечер считаю по пальцам дни, сколько мне осталось находится в этом мрачном проклятом месте.
И слава Богу, что сидеть мне выпало всего лишь 21 день, и послезавтра истекает срок.
Выпускают меня прямо из СИЗО 27 августа, так и не доставив в колонию-поселение.
Добираться домой около суток. У меня остаётся ещё несколько дней, чтобы привести себя в порядок и обязательно придти на линейку первого сентября.
Дочь идёт в первый класс, мне уже тридцать восемь, и, кажется, в моей жизни пора что-то менять.
Отправлено спустя 1 час 55 минут 36 секунд:
банабак, что-то цитирование не работает.
А хз, что я хотел сказать. Когда пилил тему я знал, а сейчас нет. Не смог видимо выразить правильно мысоли, которые завелись в пьяной голове.
Насчёт ненависти к бабам, скорее всего речь шла не о форуме в целом, а об индивидах местных, есть тут закоренелые мизогины, которые любую ожп шлют нахер, даже не пытаясь вникнуть в то, что она пишет.
Василиса-премудрая, ну ты даёшь, баба. "НИКОГДА со стороны омп не видела ненависти к себе."
Ты наверно изворотливая лисица какая-то, или, как бы это сказать, тактичная очень. Или не лезла туда, куда не следует, а ошивалась в бложиках, в глубинах форума, где обитают спокойные рассудительные мужи, а не кортизольные чудища, всякие тролли и престарелые извращенцы))
Хотя, не знаю, я по меркам форума ньюфаг получается, вершков нахватался и давай написывать тут в пьяном виде
В общем, собрал я небольшую котомку и поехал. Но вовсе не в Ялту, как планировал.
21 день в местах лишения я задокументировал в виде очерка-простыни, без названия, с повествованием от первого лица. Во-первых, для себя, чтобы провести в голове ревизию после алкогольного делирия, ну и может кому-нибудь будет интересно почитать.
Обсценная лексика стилизована под АБФ.
Первый день
– Чой-то тебя трясёт, Ромка? Никак с бодуна, а? – Дежурный по приёмнику, лейтенант, проводит обыск моих вещей, и между делом отпускает едкие насмешливые фразочки. Я тоже узнал его сразу, мы с ним познакомились тут же, в обезьяннике, год тому назад.
– Вытаскивай шнурки с кроссовок. Супинатор есть в подошве? Дай-ка я сам посмотрю.
Он бесцеремонно шарит по моим карманам и вынимает оттуда всякий вздор – сломанные сигареты, пятьсот рублей, две симкарты, презерватив contex.
– Тут он тебе не понадобится, – весело скалится мент, и убирает мои пожитки в шкафчик. – Ну, заходи, располагайся. Покурить позже выведу, начальство ещё здесь.
Обезъянник, или приёмник, дежурка, камера административно задержанных, можно как угодно называть это помещение. По факту же, это обыкновенный вольер 3х3 метра, с железной тумбой у стены, на тумбе лежит вонючий матрас и такое же одеяло. Здесь холодно и выбирать не приходится – я поваливаюсь на казенное ложе и пытаюсь уснуть.
Но сна не было уже полтора суток, пил я почти две недели всё что горит, и у меня начинается отходняк, жестокий и беспощадный.
Наружная решётка камеры отделана толстыми листами плекса, стены между камерами – это железные листы-перегородки, повсюду щели и слышимость в вольере просто ужасная. К тому же, изнутри видно всё, что происходит в коридоре дежурки, ведь плекс прозрачен как стекло.
Проходит часов пять, полночь. В конце коридора хлопает дверь, появляются шум, громкие голоса, и вдруг раздаётся дешераздирающий крик:
– Больно! Сука! Мне больно! А-а-а! – Этот истошный крик подкидывает меня на ноги и я начинаю ходить взад-вперёд по камере, глядя на коридор.
Привезли двоих, их ведут в застегнутых за спиной наручниках, они шатаются от опьянения, обоим где-то по 25 лет, у одного из них разбито лицо – наверно оказывал сопротивление. Его садят в соседнюю камеру рядом с моей, и начинается какая-то дичь. Он начинает долбить ногами в дверь и в мою железную перегородку, изрыгает нечеловеческие проклятья в адрес ментов и требует выпустить его и друга. Это продолжается часа два, стоит невыносимый грохот, он не утихает ни на минуту; я начинаю понимать, что этот дебил за стенкой ещё и под какими-то веществами, ведь откуда у простого пьяного столько дури и физических сил. Его не выводят даже в туалет, он орёт матом и не хочет успокаиваться.
Всё это действует на нервы, меня постепенно накрывает необъяснимый страх, начинается паническая атака, я пинаю ногой в соседскую стену и кричу, что бы он заткнулся, успокоился. Но соседушка начинает долбиться в дверь ещё сильнее, и вдруг я слышу звуки текущей струи - он начинает мочиться в камере, спустя пару минут он начинает блевать прямо там же.
Около четырёх ночи наступает тишина, этот неадекват вырубился, и я прошу дежурного вывести меня покурить, сходить в туалет. Очередные сутки без сна начинают действовать на меня угнетающе, физические процессы в организме приостановлены, я даже не могу сходить по малой нужде, потому что, кажется, нечем.
Быстрый перекур и снова вольер. Я лежу на пропахшем бомжами матрасе и наслаждаюсь минутами тишины, мне даже чудится, что я понемногу засыпаю.
Но за стенкой начинаются шорохи и стоны, сосед просыпается и уже через десять минут ломится в дверь с новыми силами. Он кричит, чтобы ему дали позвонить, немного погодя, он срывает видеокамеру, которая висит сверху в углу, и ничем не защищена. Менты выволакивают придурка на продол, выкручивают ему руки, он визжит как резаная свинья и требует адвоката, потом ему застёгивают за спиной наручники и заволакивают обратно.
Утро. В обезъянник приносят еду – кусок хлеба и овсяную кашу; я умею варить каши и понимаю, как приготовлено сие изысканное блюдо – в кипящую воду засыпается овёс, в воду не добавляют ни соли ни сахара, изредка помешивают. Когда это варево начинает булькать его стаскивают с плиты, дают остыть, шлёпают в пластиковую тарелку и отправляют в приёмник.
Голодному и такое покажется вкусным, но мой организм отказывается принимать пищу. Я съедаю через не хочу немного хлеба, запиваю водой и жду когда начнётся движение в дежурке. Сегодня должен быть суд, и меня должны закрыть в ИВС. Там лучше, там теплее, там дают кипяток и вообще, по сравнению с приёмником там курорт.
Скотина за стенкой стонет и умоляет ментов ослабить наручники. Он присмирел, начинает трезветь, и лишь изредка выкрикивает грязные ругательства.
Около десяти часов утра летёха выводит меня в туалет. Я курю и еле-еле мочусь в унитаз, струя течёт медленно, но верно.
– Что, пошла водичка? – говорит дежурный, и потирает опухшее от бессонной ночи лицо.
ИВС
Изолятор временного содержания, или по старинке КПЗ. Подвальное помещение, которое располагается тут же, в городском УВД. Двенадцать камер 6x2.5, в каждой из них по четыре шконки.
Условия тут гораздо лучше. Здесь есть железный стол, железный шкафчик для вещичек и продуктов, в углу камеры находится "алёнка", то есть сан.узел, а в коридоре, ну вернее "на продоле", постоянно включено радио европа плюс. Тут есть два одеяла, матрасы почти не воняют, постельное бельё тоже. Меня закрывают в пустую камеру, и я собираюсь поспать хотя бы час. Идёт третий день без сна, я это понимаю, и организм реагирует на это стрессом, никакие способы не помогают вырубиться хотя бы на минуту.
На вечернюю проверку пожаловала грудастая блондинка в полицейской форме и с погонами старшего лейтенанта. Она ходит каждый день и предлагает зэкам подписать контракт, сулит огромные деньги и всяческие почести. После проверки проходит два часа и выключается радио, изолятор накрывает оглушающая тишина, слышны только смутные звуки из соседних камер и как ходит туда-сюда дежурный.
На смене сегодня Дима, невысокий якут, лет сорока. Каждые двадцать минут в дверном глазке появляется его неусыпное якутское око, иногда он открывает "кормушку" и спрашивает, всё ли у меня в порядке.
Сигареты, которые я успел с собой взять, катастрофически кончаются, но меня больше волнует не это. Меня тревожит этот непонятный шум в ушах. Что это? В левом ухе я различаю тихий и неясный голос, он говорит на русском языке и постепенно нарастает, становится отчётливым. Он говорит с издёвками, глумится надо мной, оскорбляет:
"Что, снова попал в каталажку, дебил? А в прошлый раз говорил, что больше никогда... Ох, дурень, ты понимаешь, что ты после запоя? Тебе же пи3дeц!"
Я начинаю проговаривать в слух Иисусову молитву, но голос становится всё громче, он твердит, что мне никто и ничто не поможет.
Иду к двери и жду когда Дима придёт в следующий раз, надо только немного подождать... но он не идёт. Время просто застыло, оно еле ползёт, тянется как холодный мёд, одна минута длится целую вечность. Начинается приступ какого-то животного страха, голос появляется снова, на этот раз он представляется самим сатаной и начинает комментировать мои действия. – Я закуриваю сигарету, и он злорадно шепчет: "Покури, покури, перед смертью". Я бросаю взгляд на предметы в камере, и он называет их:
"Это бачок с водой, да, ты так и не разобрался как открывается кранчик, там надавить надо сверху, идиот."
Докурив сигарету, я бросаю окурок в туалетную чашу, голос смеётся: "О, смотри-ка, попал еле-еле! Да ты и в ворота на футболе всегда попадал через раз."
Я не выдерживаю и начинаю стучать в кормушку, звать дежурного. Через какое-то время Дима подходит к глазку, и я прошу его вызвать скорую.
В ИВСе ловят белочку постоянно. Дежурный неспеша ведёт меня наверх и по пути рассказывает, как неделю назад привезли алкаша на десять суток. "Так он мочу свою пил, yё6oк, так его накрыла белка."
Мне ставят укол и дают таблетки. Возвращаюсь в камеру, ложусь на шконку и... нет. Это физически невозможно. Ночь подходит к концу, но я не уснул ни на минуту, в голове постоянно сидит это впечатление от слуховых галлюцинаций, я опасаюсь, что голос вернётся.
И он возвращается, прихватив с собой галлюцинации зрительные.
По полу, прямо на меня ползёт паук размером с ладонь, а за ним какая-то мерзкая чёрная сколопендра, я подпрыгиваю с ногами на шконку и кричу от страха. В двери, прямо в железной обивке я вижу силуэт человеческого лица, с угрожающей гримасой. Сердце колотит так, что кажется ещё мгновенье и там внутри что-то оборвётся.
Твари на полу исчезают, но сатана тут, он говорит мне: "всё это, – эта вонючая параша, эти грязные зелёные стены, – это последнее, что ты видишь в своей жизни. Ты совершишь суицид прямо в этой камере"
Я начинаю спорить с ним, но он, этот говорящий со мной, он превосходит меня интеллектуально, он парирует все мои слова и обращает их против меня. Он называет себя "существом высшего порядка", и что мне никогда не одолеть его. Повторяет и повторяет, что я сдохну тут на полу, что моя дочь будет страдать всю свою жизнь, потому что её ждёт тяжёлая юность безотцовщины. Он пытается уничтожить меня морально, я стараюсь не терять рассудок, но в диком страхе озираюсь по сторонам, выискивая способ себя убить, как бы на будущее.
Паника накрывает меня с новой силой и я с остервенением стучу кулаком в кормушку и кричу дежурного.
Гремит замок и дверь открывается. На продоле стоят двое из новой смены и Дима, который сообщает им, что меня уже выводили ночью, делали укол димедрола. Я прошу отвезти меня в наркологию, или просто вывести из камеры хотя бы на полчаса, пытаюсь объяснить им, что со мной происходит.
Новый дежурный уводит меня наверх, по пути передавая кому-то по рации, чтобы нас встретили, ведь по служебному регламенту им положено вести подобных заключённых только вдвоём. На этаже уже стоит молодой сотрудник, он пропускает нас в дверях и идёт сзади меня.
Этот момент так и остался тёмным пятном в моей памяти, я совершенно не помню как развернулся и ударил молодого мента в подбородок, как они застегнули мне наручники и один раз приложились дубинкой по спине. Всё это впоследствии мне рассказывал этот новый сменщик, Рустам.
Опомнился я уже на улице перед машиной скорой, меня увезли в наркологию, но там я до конца пришёл в сознание и написал отказ от лечения. Менты только пожали плечами, – им и самим не охота было стеречь меня в наркологии двое суток, меняться, ломать график дежурств. Они берут у врачей снотворное в таблетках и мы едем обратно.
***
Сон возвращается долго. Сначала десять минут с кошмарами, потом полчаса с кошмарами, потом час с фантасмагорическими картинами, потом меня вырубает где-то на два часа и я просыпаюсь в совершенно разбитом состоянии, но с перезагруженной головой. Сплю я теперь по часу-два в сутки, но этого достаточно. Появился аппетит, и стало намного легче существовать.
Приехал этап с СИЗО, и ко мне подселили молодого пацана, которого закрыли по 228-ой статье, за закладки мефедрона. Появилось живое общение, и я окончательно стал приходить в себя. Мы забрали с соседней камеры нарды и оставшиеся дни на ИВСе я провёл в безмятежном спокойствии, хоть и был истощён морально после перенесённого стресса.
Остаётся сидеть 12 дней, и мне сообщают, что завтра я еду в СИЗО. Менты говорят, что они обязаны провести меня через "централ", так как колония-поселение находится там же, в столице, в 700 км от нашего города. Им плевать, рентабельно это или нет, суд обязал – приступают к исполнению, они могут увезти даже если остаётся сидеть два дня.
Мне очень и очень не хочется ехать на централ, но мало ли, что там тебе хочется. Сокамерник, который катается туда-сюда уже год, прекрасно знает, что такое этап, он даёт мне немного сигарет и спичек.
Вечер. На дежурстве опять Дима, он в весёлом расположении духа и периодически заглядывает к нам в кормушку, сам предлагает кипяток.
Завтра утром меня увезут, надо поспать, я спрашиваю, осталось ли ещё снотворное, хотя бы одну таблетку.
– Что, опять демоны? – смеётся якут, и обещает посмотреть. Но до утра так больше никто и не появится.
СИЗО
Этапируют в Следственный изолятор самолётом. Нас четверо зэков: старый беззубый алкоголик, севший за убийство собутыльника, какой-то торговец наркотиками, я, и один подследственный по "сто тридцать членистой статье" как говорят зэки, – это педофилия, иные действия сексуального характера в отношении малолетних. Педофила держат на расстоянии отдельно, он и сам не совершает никаких лишних движений, всегда смотрит в пол и вообще, кажется, с ним что-то не в порядке.
Нас выводят с автозака у самого трапа самолёта, вблизи стоит автобус полный пассажиров, люди в автобусе смотрят на нас как на диковинных зверушек. Зэков заводят первыми, их везут в хвосте самолёта, под конвоем из трёх человек. Через некоторое время в самолёт поднимаются гражданские, они рассаживаются по местам, распихивают по полкам свою ручную кладь, посматривая на нас с боязливым любопытством и лёгким презрением.
Один час сорок минут, и мы приземляемся в аэропорту им. Платона Ойунского. Тут уже нас выводят последними, и везут в тюрьму.
СИЗО или централ, Следственный изолятор или просто тюрьма – это уже не кпз на двенадцать камер, это полноценный автономный комплекс для длительного содержания подследственных и осуждённых. Там есть всё необходимое для того, чтобы держать под стражей разом 700-1500 человек:
"Пищеблок" – отдельный корпус, где зэки варят другим зэкам баланду. Эти повара и работники пищеблока – осуждённые, они получили приговор, но не уехали в колонию, а остались работать в тюрьме, дабы скостить себе срок.
"Санчасть" – ряд кабинетов, где располагаются дежурные врачи. В тюрьме есть стоматолог, психиатр, дерматовенеролог и дежурный терапевт. Когда тебя привозят в СИЗО в первый раз, то обязательно проводят через санчасть, это занимает около пяти часов, а иногда и полдня – врачи выкачивают из тебя грамм пятьдесят крови для анализов, проводят осмотр, заполняют анкеты, диагностируют общее состояние. В каждом кабинете стоит клетка, куда набивают по шесть-семь человек. Весь этот процесс проходит очень медленно, потому как в тюрьму постоянно поступают новые зэки, коридорные и постовые дежурные постоянно исчезают, и возвращаются нескоро. Большую часть времени заключённые сидят на этаже, в так называемых "стаканах" – маленьких клетках, по двое или по трое, и ждут когда их выведут. Заводят в камеру только ближе к ночи, в совершенно измотанном состоянии.
В тюрьме есть своя котельная, библиотека, спецчасть, административный корпус, да чего там только нет. СИЗО обслуживает целая бригада рабочих зэков, они целый день долбят перфоратором стены, ремонтируют отопление в камерах, режут болгарками трубы, таскают вещи, возят тележки, проводят покраску помещений, сваривают новые решетки, чинят замки, чтобы другие зэки не убежали. Этих рабочих называют хозбыками, и многие заключенные их презирают. Хотя, кто знает какая судьба уготовлена тем, кто осуждает тюремных рабочих, – не станут ли они сами хозбыками, получив десятку "строгача", например?
Девяносто процентов фсиновцев, служащих в республиканском СИЗО – якуты. Пятьдесят процентов зэков – этой же национальности.
Меня заводят в камеру где спят два якута, они прибыли в тот же день, но немного раньше.
Мы проведём тут десять дней, потому что это карантинная камера – наследие ковидных времён, от которого видимо не собираются избавляться.
Я сижу на лавочке возле стола, курю, и посматриваю на спящие якутские морды. Кто такие, интересно? Адекватные, или полудурки деревенские?
Они заняли два нижних ложа, я залезаю на верхнее и засыпаю.
Под утро меня будит шорох и железный скрип – первым проснулся сосед снизу, он сидит на шконке и держится одной рукой за голову. Тут же просыпается и второй. До подъема и проверки остаётся часа два, мы успеваем познакомиться. Потом, в течение дня общаемся и присматриваемся друг к другу.
Тот, что с больной головой, это Женя – сорокалетний алкоголик, попавший за мелкую кражу. По дороге в алкомаркет он украл VR-очки из какого-то джипа через открытое окно, тут же понёс их в ломбард через дорогу, где упал в обморок прямо возле окошка, а когда очнулся, напротив него уже стояли два ППСника. Казалось бы, за такую мелочь должны были дать подписку о невыезде, но его посадили на месяц до суда. Видимо, такой нынче план...
У Жени в голове стоят две пластины после хирургической операции, он эпилептик. Прошлой весной он потерял ключи от квартиры и полез пьяный на четвертый этаж по балконным выступам. Собственно, четвёртого этажа он достиг довольно быстро, но вдруг сорвался с выступа и упал в небольшой подтаявший сугроб.
Я слушаю про его злоключения и поглядываю на него исподлобья, наблюдаю за тем, как он себя ведёт, ведь по его собственным словам, он пил четыре месяца прежде чем попасть в тюрьму. Он еле передвигается по камере, у него медленная речь, и я думаю, что пациент может выкинуть на днях какой-нибудь номер.
Второй якут - СВОшник Валера, доброволец, подписавший контракт с Министерством обороны. Ему дали отпуск после восьми месяцев службы, а точнее, ему пообещали этот отпуск, если он пойдёт в очередной штурм. С отпуска он не вернулся, его объявили СОЧ, а когда поймали, осудили на шесть лет общего режима по 337-ой статье. Он говорит, что его обманули с контрактом, ведь он подписывался на год, а по факту... всем давно известно что по факту.
Он рассказывает дикие истории про самодурство начальников, про трусость тех, кто громче всех бьёт в себя в грудь, про предательства и кидалово.
Всё это время, пока я его слушаю, в моей голове крутится довольно известная старая песня, там где припев ещё:
"...что ж, обычные дела, нас с тобою нaе6aли..."
Но у меня песня звучит в виде воспоминания, она у меня выплыла с подсознания почему-то. А вот у Женьки музыка начинает играть натурально, по-настоящему, в правом ухе.
Он вроде бы как постоянно спит, но подрывается каждые полчаса, сидит на кровати и держится рукой за голову.
– Бабушка поёт... – говорит он, и трёт пальцами висок.
– Какая бабушка? – спрашиваем.
– Да наша, местная, Саргылаана Степанова, у неё песня есть такая: "Учугей, учугееей!" Вот уже целый час поёт в ухе.
Я говорю ему, чтобы он требовал снотворных таблеток, и эти, которые он пьёт от эпилепсии. Он стонет от головной боли, и не может даже встать со шконки.
В течении следующих дней мы выбиваем для него таблетки на утренней и вечерней проверке, говорим, что у него начинается белая горячка.
Менты приносят ему раз в день что-то для разжижения крови, он всякий раз им твердит, что это не то, говорит им название таблеток, которые пил после операции. Спустя четыре дня его всё-таки выводят на санчасть, он возвращается радостный и оживлённый – ему всё-таки дали то, что прописал хирург на воле. Женька спит теперь крепко, и музыка в голове больше не играет. Я спрашиваю, когда он просыпается после очередной дозы лекарства: А как по-якутски "учугей"? Слово знакомое, да что-то не помню.
– Учугей, это значит "хорошо".
Эти два якута никогда не попадали в лапы правоохранительных органов, они совершенно не понимают где находятся, что их ждёт дальше.
Пытаюсь им объяснить, что такое карантин, мера пресечения, апелляционная жалоба, и прочее. Они вроде бы понимают, но каждый день приходится начинать сначала. И дело вовсе не в языковом барьере, они довольно хорошо знают русский язык, просто они не понимают, не запоминают, в их головах преобладает хаос, но это только первое время. Я уже был под арестом в 2021 году, провёл тогда под следствием почти полгода, поэтому моя адаптация прошла довольно быстро и я всё прекрасно помню, с тех пор прошло не так уж много времени. Рассказываю им, что происходило в тюрьме пять лет назад: в камерах тогда не было видеонаблюдения, была "дорога" – межкамерная связь, посредством которой заключённые обмениваются вещами, продуктами, и, самое главное, информацией, "малявами", то есть записками. Тогда было постоянное общение, и были даже сотовые телефоны, два или три на весь корпус. Я рассказываю им приколы и всякие происшествия тех времён, всё это приводит якутов в чувство, они начинают постепенно осваиваться, их мысли немного упорядочиваются.
СВОшник просит помочь ему сочинить и написать "апелляшку", ведь на это даётся пятнадцать дней после приговора. Я пишу им обоим заявление на телефонный звонок, потом мы пишем в черновую текст апелляционной жалобы, где просим вышестоящий суд смягчить приговор участнику Специальной военной операции, имеющему три государственные награды и два ранения.
СВОшник оживляется, у него появляется настроение, он угощает нас сигаретами, которые до этого всегда держал в кармане. После того, как апелляция написана и отдана дежурному, он и вовсе вытаскивает блок сигарет на стол – курите, мол, сколько влезет.
Эпилептик Женя начинает отходить, и обнаруживает довольно неплохую эрудицию, хоть у него и пластины в голове. Он рассказывает старые якутские байки, историю появления якутов в этих землях, объясняет некоторые особенности их языка. К слову, современный якутский довольно специфичен, они сами признают, что от настоящего, старого он отличается кардинально. В современном якутском языке проскакивают много русских слов, которых у них просто нет в лексиконе. Часто звучит слово "пи3дeц", и прочие русские маты, но чаще просто слова, у которых нет перевода на якутский. Например:
"Миэхэ 6-сыл биэрдилэр, мин изоляторга пока, баарбын апелляция суруруиох пун надо".
Перевод: "Мне дали 6 лет, я сижу в изоляторе, надо писать апелляцию".
Но больше меня развлекают рассказы Евгения про его пьяные похождения, и про то как он ловил белку – это с ним случалось пару раз.
Белка, говорит, была по зиме, только не белка, а ондатры! Из телевизора вылезли две ондатры, жирные такие, с чёрной шкурой, и идут на меня, зубами скрипят.
– А ты ондатру видел когда-нибудь в живую? – спрашиваю я, пытаясь понять причину столь странной галлюцинации.
– Конечьна, – говорит он с якутским акцентом, – они у нас водятся же на озёрах. Мы их даже едим.
Меня всё это почему-то дико смешит, я просто ору от смеха, лёжа на своей верхней шконке.
– Не знал, что на севере у нас ондатры есть.
– Их же с Канады сюда завезли, вроде.
– И что они, вкусные что ли?
– Конечьна! С картошкой зaи6иcь.
Я просто давлюсь от хохота. Такое иногда случается, когда вроде бы обычная фраза доводит до истерического смеха.
С картошкой, говорит, зaи6иcь. Но только не с этой гнилью, которую нам пихают каждый день через кормушку, и от которой у нас постоянно пучит животы.
Не смотря на то, что я начинаю привыкать к этим двум сокамерникам, и на то, что уже, кажется, перестроился, привык к условиям изолятора, я каждый вечер считаю по пальцам дни, сколько мне осталось находится в этом мрачном проклятом месте.
И слава Богу, что сидеть мне выпало всего лишь 21 день, и послезавтра истекает срок.
Выпускают меня прямо из СИЗО 27 августа, так и не доставив в колонию-поселение.
Добираться домой около суток. У меня остаётся ещё несколько дней, чтобы привести себя в порядок и обязательно придти на линейку первого сентября.
Дочь идёт в первый класс, мне уже тридцать восемь, и, кажется, в моей жизни пора что-то менять.
Отправлено спустя 1 час 55 минут 36 секунд:
банабак, что-то цитирование не работает.
А хз, что я хотел сказать. Когда пилил тему я знал, а сейчас нет. Не смог видимо выразить правильно мысоли, которые завелись в пьяной голове.
Насчёт ненависти к бабам, скорее всего речь шла не о форуме в целом, а об индивидах местных, есть тут закоренелые мизогины, которые любую ожп шлют нахер, даже не пытаясь вникнуть в то, что она пишет.
Василиса-премудрая, ну ты даёшь, баба. "НИКОГДА со стороны омп не видела ненависти к себе."
Ты наверно изворотливая лисица какая-то, или, как бы это сказать, тактичная очень. Или не лезла туда, куда не следует, а ошивалась в бложиках, в глубинах форума, где обитают спокойные рассудительные мужи, а не кортизольные чудища, всякие тролли и престарелые извращенцы))
Хотя, не знаю, я по меркам форума ньюфаг получается, вершков нахватался и давай написывать тут в пьяном виде
Санчас от АБФ
Автор, на алконар ру тему создай, там таких, как ты, каждый первый
-
Роман Оленьев
- бывалый
- Сообщения: 374
- Зарегистрирован: 19.11.23 14:27
- Пол: М
Санчас от АБФ
Чайная, ступай на вумен ру, баба. Там таких как ты тоже достаточно
Отправлено спустя 18 минут 39 секунд:
Бабы опять распоясались да что такое. . Доколе это терпеть. Вот в старину было хорошо, баба печь топила, поленья на лучину строгала, и помалкивала.
Кудель пряла и помалкивала, детишек семеро по лавкам, ими занималась, а не всяким непотребством. А ежели скажет что поперёк и не в свою очередь так оглоблей получит, почешет спину и пойдёт свиням корма задавать.
А тут вишь интернетик к ним провели, сидят умничают
Отправлено спустя 18 минут 39 секунд:
Бабы опять распоясались да что такое. . Доколе это терпеть. Вот в старину было хорошо, баба печь топила, поленья на лучину строгала, и помалкивала.
Кудель пряла и помалкивала, детишек семеро по лавкам, ими занималась, а не всяким непотребством. А ежели скажет что поперёк и не в свою очередь так оглоблей получит, почешет спину и пойдёт свиням корма задавать.
А тут вишь интернетик к ним провели, сидят умничают
Санчас от АБФ
А матушке своей так же скажешь? Что-то я не встречал, чтобы дети, взрослые уже, мать затыкали по половому признаку.
-
Роман Оленьев
- бывалый
- Сообщения: 374
- Зарегистрирован: 19.11.23 14:27
- Пол: М
Санчас от АБФ
сходил?Роман Оленьев писал(а): ↑04.09.26 19:06меня остаётся ещё несколько дней, чтобы привести себя в порядок и обязательно придти на линейку первого сентября.
-
Роман Оленьев
- бывалый
- Сообщения: 374
- Зарегистрирован: 19.11.23 14:27
- Пол: М
Санчас от АБФ
Чужой, сходил, камрад. На утренники в садик не ходил никогда, а тут событие такое, не отмажешься.
Отправлено спустя 40 секунд:
Это у меня только цитирование не работает, или форум подвисает иногда?
Отправлено спустя 25 минут 21 секунду:
Чайная, я может вас не так понял в прошлый раз, и вы не подразумевали ничего в этом совете вашем. Качели у меня просто, нестабильная психика. Будьте здоровы
Отправлено спустя 40 секунд:
Это у меня только цитирование не работает, или форум подвисает иногда?
Отправлено спустя 25 минут 21 секунду:
Чайная, я может вас не так понял в прошлый раз, и вы не подразумевали ничего в этом совете вашем. Качели у меня просто, нестабильная психика. Будьте здоровы
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: Wolfy и 13 гостей