С подачи камрада AXEL, напомнившего о замечательном рассказе Джека Лондона "Однодневная стоянка", решил открыть тему о творчестве этого писателя...Мне очень многое дало в жизни то, что я в детстве читал его рассказы...истинно мужские рассказы.
Джек Лондон. Однодневная стоянка
Такой сумасшедшей гонки я еще никогда не видывал.
Тысячи упряжек мчались по льду, собак не видно было
из-за пара. Трое человек замерзли насмерть той ночью, и
добрый десяток навсегда испортил себе легкие! Но разве я
не видел собственными глазами дно проруби? Оно было
желтое от золота, как горчичник. Вот почему я застолбил
участок наЮконе и сделал заявку. Из-за этих-то заявок
и пошла вся гонка. А потом там ничего не окаазалось.
Ровным счетом ничего. Я так до сих пор и не знаю, чем это
объяснить.
Рассказ Шорти
Не снимая рукавиц, Джон Месснер одной рукой держался за поворотный
шест и направлял нарты по следу, другой растирал щеки и нос. Он то и дело
тер щеки и нос. По сути дела, он почти не отрывал руки от лица, а когда
онемение усиливалось, принимался тереть с особенной яростью. Меховой шлем
закрывал ему лоб и уши. Подбородок защищала густая золотистая борода,
заиндевевшая на морозе.
Позади него враскачку скользили тяжело нагруженные юконские нарты,
впереди бежала упряжка в пять собак. Постромка, за которую они тянули
нарты, терлась о ногу Месснера. Когда собаки поворачивали, следуя изгибу
дороги, он переступал через постромку. Поворотов было много, и ему снова и
снова приходилось переступать. Порой, зацепившись за постромку, он чуть не
падал; движения его были неловки и выдавали огромную усталость, нарты то и
дело наезжали ему на ноги.
Когда дорога пошла прямо и нарты могли некоторое время продвигаться
вперед без управления, он отпустил поворотный шест и ударил по нему
несколько раз правой рукой. Восстановить в ней кровообращение было
нелегко. Но, колотя правой рукой по твердому дереву, он левой неутомимо
растирал нос и щеки.
- Честное слово, в такой холод нельзя разъезжать, - сказал Джон
Месснер. Он говорил так громко, как говорят люди, привыкшие к одиночеству.
- Только идиот может пуститься в дорогу при такой температуре! Если сейчас
не все восемьдесят ниже нуля, то уж семьдесят девять верных.
Он достал часы и, повертев их в руках, положил обратно во внутренний
карман толстой шерстяной куртки, затем посмотрел на небо и окинул взглядом
белую линию горизонта.
- Двенадцать часов, - пробормотал он. - Небо чистое, и солнца не
видно.
Минут десять он шел молча, а потом добавил так, словно не было
никакой паузы:
- И не продвинулся почти совсем. Нельзя в такой холод ездить.
Внезапно он закричал на собак: "Хо-о!" - и остановился. Его охватил
дикий страх, - правая рука почти онемела. Он начал бешено колотить ею о
поворотный шест.
- Ну... вы... бедняги! - обратился Месснер к собакам, которые тяжело
упали на лед - отдохнуть. Голос его прерывался от усилий, с которыми он
колотил онемевшей рукой по шесту. - Чем вы провинились, что двуногие
запрягают вас в нарты, подавляют все ваши природные инстинкты и делают из
вас жалких рабов?
Он остервенело потер нос, стараясь вызвать прилив крови, потом
заставил собак подняться. Джон Месснер шел по льду большой замерзшей реки.
Позади она простиралась на много миль, делая повороты и теряясь в
причудливом нагромождении безмолвных, покрытых снегом гор. Впереди русло
реки делилось на множество рукавов, образуя острова, которые она как бы
несла на своей груди. Острова были безмолвные и белые. Безмолвие не
нарушалось ни криком зверей, ни жужжанием насекомых. Ни одна птица не
пролетала в застывшем воздухе. Не слышно было человеческого голоса, не
заметно никаких следов человеческого жилья. Мир спал, и сон его был
подобен смерти.
Оцепенение, царившее вокруг, казалось, передалось и Джону Месснеру.
Мороз сковывал его мозг. Он тащился вперед, опустив голову, не глядя по
сторонам, бессознательно растирая нос и щеки, и когда нарты выезжали на
прямую дорогу, колотил правой рукой по шесту.
Но собаки были начеку и внезапно остановились. Повернув голову к
хозяину, они смотрели на него тоскливыми вопрошающими глазами. Их ресницы
и морды выбелил мороз, и от этой седины да еще от усталости они казались
совсем дряхлыми.
Человек хотел было подстегнуть их, но удержался и, собравшись с
силами, огляделся вокруг. Собаки остановились у края проруби; это была не
трещина, а прорубь, сделанная руками человека, тщательно вырубленная
топором во льду толщиной в три с половиной фута. Толстая корка нового льда
свидетельствовала о том, что прорубью давно не пользовались. Месснер
посмотрел по сторонам. Собаки уже указывали ему путь: их заиндевевшие
морды были повернуты к едва приметной на снегу тропинке, которая,
ответвляясь от основного пути, взбегала вверх по берегу острова.
- Ну, ладно, бедные вы зверюги, - сказал Месснер. - Пойду на
разведку. Я и сам не меньше вас хочу отдохнуть.
Он взобрался по склону и исчез. Собаки не легли и, стоя, нетерпеливо
ждали его. Вернувшись, он взял веревку, привязанную в передку нарт, и
накинул петлю себе на плечи. Потом повернул собак вправо и погнал их на
берег. Втащить сани на крутой откос оказалось нелегко, но собаки забыли
про усталость и, распластываясь на снегу, с нетерпеливым и радостным
визгом из последних сил лезли вверх. Когда передние скользили или
останавливались, задние кусали их за ляжки. Человек кричал на собак, то
подбадривая, то угрожая, и всей тяжестью своего тела налегал на веревку.
Собаки стремительно вынесли нарты наверх, сразу свернули влево и
устремились к маленькой бревенчатой хижине. В этой необитаемой хижине была
одна комната площадью в восемь футов на десять. Месснер распряг собак,
разгрузил нарты и вступил во владение жильем. Последний случайный его
обитатель оставил здесь запас дров. Месснер поставил в хижине свою
маленькую железную печку и развел огонь. Он положил в духовку пять вяленых
рыб - корм собакам - и наполнил кофейник и кастрюлю водой из проруби.
Поджидая, когда закипит вода, Месснер нагнулся над печкой. Осевшая на
бороде влага, превратившаяся от дыхания в ледяную корку, начинала
оттаивать. Падая на печку, льдинки шипели, и от них поднимался пар. Джон
Месснер отдирал сосульки от бороды, и они со стуком падали на пол.
Неистовый лай собак не оторвал его от этого занятия. Он услышал визг
и рычание чужих собак и чьи-то голоса. В дверь постучали.
- Войдите! - крикнул Месснер глухо, потому что в это мгновение
отсасывал кусок льда с верхней губы.
Дверь отворилась, и сквозь окружавшее его облако пара Месснер
разглядел мужчину и женщину, остановившихся на пороге.
- Войдите, - сказал он повелительно, - и закройте дверь.
Сквозь пар он едва мог рассмотреть вошедших. Голова женщины была так
закутана, что виднелись только черные глаза. Мужчина был тоже темноглазый,
с гладко выбритым лицом; обледеневшие усы совершенно скрывали его рот.
- Мы хотели бы у вас узнать, нет ли тут поблизости другого жилья? -
спросил он, окидывая взглядом убогую обстановку хижины. - Мы думали, что
здесь никого нет.
- Это не моя хижина, - отвечал Месснер. - Я сам нашел ее несколько
минут назад. Входите и располагайтесь. Места достаточно, и ставить вашу
печку вам не понадобится. Как-нибудь разместимся.
При звуке его голоса женщина с любопытством посмотрела на него.
- Раздевайся, - сказал ее спутник. - Я распрягу собак и принесу воды,
чтоб можно было приняться за стряпню.
Месснер взял оттаявшую рыбу и пошел кормить собак. Ему пришлось
защищать их от чужой упряжки, и когда он вернулся в хижину, вновь
прибывший уже разгрузил нарты и принес воды. Кофейник Месснера закипел. Он
засыпал в него кофе, влил туда еще полкружки холодной воды, чтобы осела
гуща, и снял с печки. Потом положил оттаивать несколько сухарей из кислого
теста и разогрел в кастрюле бобы, которые сварил прошлой ночью и все утро
вез с собой замороженными.
Сняв свою посуду с печки, чтобы дать возможность вновь прибывшим
приготовить себе пищу, Месснер сел на тюк с постелью, а вместо стола
приспособил ящик для провизии. За едой он разговаривал с незнакомцем о
дороге и о собаках, а тот, наклонившись над печкой, оттаивал лед на усах.
Избавившись наконец от сосулек, незнакомец бросил тюк с постелью на одну
из двух коек, стоявших в хижине.
- Мы будем спать здесь, - сказал он, - если только вы не
предпочитаете эту койку. Вы пришли сюда первый и имеете право выбора.
- Мне все равно, - сказал Месснер. - Они обе одинаковые.
Он тоже приготовил себе постель и присел на край койки. Незнакомец
сунул под одеяло вместо подушки маленькую дорожную сумку с медицинскими
инструментами.
- Вы врач? - спросил Месснер.
- Да, - последовал ответ. - Но, уверяю вас, я приехал в Клондайк не
для практики.
Женщина занялась стряпней, в то время как ее спутник резал бекон и
подтапливал печку. В хижине был полумрак, свет проникал лишь сквозь
маленькое оконце, затянутое куском бумаги, пропитанной свиным жиром, и
Джон Месснер не мог как следует рассмотреть женщину. Да он и не старался.
Она, казалось, мало его занимала. Но женщина, то и дело с любопытством
поглядывала в темный угол, где он сидел.
- Какая здесь замечательная жизнь! - восторженно сказал врач,
перестав на мгновение точить нож о печную трубу. - Мне нравится эта борьба
за существование, стремление добиться всего своими руками, примитивность
этой жизни, ее реальность.
- Да, температура здесь весьма реальная, - засмеялся Месснер.
- А вы знаете, сколько градусов? - спросил врач.
Месснер покачал головой.
- Ну, так я вам скажу. Семьдесят четыре ниже нуля на спиртовом
термометре, который у меня в нартах.
- То есть сто шесть ниже точки замерзания. Холодновато для
путешествия, а?
- Форменное самоубийство, - изрек доктор. - Человек затрачивает массу
энергии. Он тяжело дышит, мороз проникает ему прямо в легкие и
отмораживает края ткани. Человек начинает кашлять резким, сухим кашлем,
отхаркивая мертвую ткань, и следующей весной умирает от воспаления легких,
недоумевая, откуда оно взялось. Я пробуду в этой хижине неделю, если
только температура не поднимется по крайней мере до пятидесяти ниже нуля.
- Посмотри-ка, Тэсс, - сказал он через минуту. - По-моему, кофе уже
вскипел.
Услышав имя женщины, Джон Месснер насторожился. Он метнул на нее
быстрый взгляд, и по лицу его пробежала тень - призрак какой-то давно
похороненной и внезапно воскресшей горести. Но через мгновение он усилием
воли отогнал этот призрак. Лицо его стало по-прежнему невозмутимо, но он
настороженно приглядывался к женщине, досадуя на слабый свет, мешавший ее
рассмотреть.
Ее первым бессознательным движением было снять кофейник с огня. Лишь
после этого она взглянула на Месснера. Но он уже овладел собой. Он
спокойно сидел на койке и с безразличным видом рассматривал свои мокасины.
Но когда она снова принялась за стряпню, Месснер опять быстро посмотрел на
нее, а она, обернувшись, так же быстро перехватила его взгляд. Месснер
тотчас перевел глаза на врача, и на его губах промелькнула усмешка - знак
того, что он оценил хитрость женщины.
Она зажгла свечу, достав ее из ящика с припасами. Месснеру достаточно
было одного взгляда на ее ярко освещенное лицо. В этой маленькой хижине
женщине понадобилось сделать всего несколько шагов, чтобы очутиться рядом
с Месснером. Она намеренно поднесла свечу поближе к его лицу и уставилась
на него расширенными от страха глазами. Она узнала его. Месснер спокойно
улыбнулся ей.
- Что ты там ищешь, Тэсс? - спросил ее спутник.
- Шпильки, - ответила она и, отойдя от Месснера, начала шарить в
вещевом мешке на койке.
Они устроили себе стол из своего ящика и уселись на ящик Месснера
лицом к нему. А он, отдыхая, растянулся на койке, подложив руку под
голову, и смотрел на них. В этой тесной хижине казалось, что все трое
сидят за одним столом.
- Вы из какого города? - спросил Месснер.
- Из Сан-Франциско, - отвечал врач. - Но я здесь уже два года.
- Я сам из Калифорнии, - объявил Месснер.
Женщина умоляюще вскинула на него глаза, но он улыбнулся и продолжал:
- Из Беркли...
Врач сразу заинтересовался.
- Из Калифорнийского университета? - спросил он.
- Да, выпуска восемьдесят шестого года.
- А я думал, вы профессор. У вас такой вид.
- Очень жаль, - улыбнулся ему Месснер. - Я бы предпочел, чтобы меня
принимали за старателя или погонщика собак.
- Он также не похож на профессора, как ты на доктора, - вставила
женщина.
- Благодарю вас, - сказал Месснер. Потом обратился к ее спутнику: -
Кстати, доктор, разрешите узнать, как ваша фамилия?
- Хейторн. Но вам придется поверить мне на слово. Я забросил визитные
карточки вместе с цивилизацией.
- А это, конечно, миссис Хейторн... - Месснер с улыбкой поклонился.
Она бросила на него взгляд, в котором гнева было больше, чем мольбы.
Хейторн собирался, в свою очередь, спросить его фамилию, он уже
открыл рот, но Месснер опередил его:
- Вы, доктор, верно, сможете удовлетворить мое любопытство. Два-три
года назад в профессорских кругах разыгралась скандальная история. Жена
одного из профессоров сбежала... прошу прощения, миссис Хейторн... с
каким-то, кажется, врачом из Сан-Франциско, не могу припомнить его
фамилии. Вы не слыхали об этом?
Хейторн кивнул.
- Эта история в свое время наделала немало шума. Его звали Уомбл.
Грехэм Уомбл. Врач с великолепной практикой. Я немного знал его.
- Так вот, мне любопытно, что с ним сталось? Может быть, вы знаете?
Они исчезли бесследно.
- Да, он ловко замел следы. - Хейторн откашлялся. - Ходили слухи,
будто они отправились на торговой шхуне в южные моря и, кажется, погибли
там во время тайфуна.
- Ничего об этом не слышал, - сказал Месснер. - А вы помните эту
историю, миссис Хейторн?
- Прекрасно помню, - отвечала женщина, и спокойствие ее голоса являло
разительный контраст гневу, вспыхнувшему в ее глазах. Она отвернулась,
пряча лицо от Хейторна.
Врач опять хотел было спросить Месснера, как его зовут, но тот
продолжал:
- Этот доктор Уомбл... говорят, он был очень красив и пользовался...
э-э... большим успехом у женщин.
- Может быть, но эта история его доконала, - пробормотал Хейторн.
- А жена была настоящая мегера. Так по крайней мере я слышал. В
Беркли считали, что она создала своему мужу... гм... совсем не райскую
жизнь.
- Первый раз слышу, - ответил Хейторн. - В Сан-Франциско говорили как
раз обратное.
- Жена-мученица, не так ли? Распятая на кресте супружеской жизни?
Хейторн кивнул. Серые глаза Месснера не выражали ничего, кроме
легкого любопытства.
- Этого следовало ожидать - две стороны медали. Живя в Беркли, я,
конечно знал только одну сторону. Эта женщина, кажется, часто бывала в
Сан-Франциско.
- Налей мне, пожалуйста, кофе, - сказал Хейторн.
Наполняя его кружку, женщина непринужденно рассмеялась.
- Вы сплетничаете, как настоящие кумушки, - упрекнула она мужчин.
- А это очень интересно, - улыбнулся ей Месснер и снова обратился к
врачу: - Муж, по-видимому, пользовался не очень-то завидной репутацией в
Сан-Франциско.
- Напротив, его считали высоко моральной личностью, - вырвалось у
Хейторна с излишним жаром. - Педант, сухарь без капли горячей крови.
- Вы его знали?
- Никогда в жизни не видел. Я не вращался в универститетских кругах.
- Опять только одна сторона медали, - сказал Месснер, как бы
беспристрастно обсуждая дело со всех сторон. - Правда, он был не бог весть
как хорош, - я говорю про внешность, - но и не так уж плох. Увлекался
спортом вместе со студентами. И вообще был не без способностей. Написал
святочную пьесу, которая имела большой успех. Я слышал, что его хотели
назначить деканом английского отделения, да тут как раз все это стряслось,
он подал в отставку и уехал куда-то. По-видимому, эта история погубила его
карьеру. Во всяком случае, в наших кругах считали, что после такого удара
ему не оправиться. Он, кажется, очень любил свою жену.
Хейторн допил кофе и, пробурчав что-то безразличным тоном, закурил
трубку.
- Счастье, что у них не было детей, - продолжал Месснер.
Но Хейторн, посмотрев на печку, надел шапку и рукавицы.
- Пойду за дровами, - сказал он. - А потом сниму мокасины и устроюсь
поудобнее.
Дверь за ним захлопнулась. Воцарилось долгое молчание. Месснер, не
меняя позы, лежал на койке. Женщина сидела на ящике напротив его.
- Что вы намерены делать? - спросила она резко.
Месснер лениво взглянул на нее.
- А что, по-вашему, должен я делать? Надеюсь, не разыгрывать драму?
Я, знаете ли, устал с дороги, а койка очень удобная.
Женщина в немой ярости прикусила губу.
- Но... - горячо начала она и замолчала, стиснув руки.
- Надеюсь, вы не хотите, чтобы я убил мистера... э-э... Хейторна? -
сказал он кротко, почти умоляюще. - Это было бы очень печально... и,
уверяю вас, совсем не нужно.
- Но вы должны что-то сделать! - вскричала она.
- Напротив, я, вероятнее всего, ничего не сделаю.
- Вы останетесь здесь?
Он кивнул.
Женщина с отчаянием оглядела хижину и постель, приготовленную на
другой койке.
- Скоро ночь. Вам нельзя здесь оставаться. Нельзя! Понимаете, это
просто невозможно!
- Нет, можно. Позвольте вам напомнить, что я первый нашел эту хижину,
и вы оба - мои гости.
Снова ее глаза обежали комнату, и в них отразился ужас, когда они
скользнули по второй койке.
- Тогда уйдем мы, - объявила она решительно.
- Это невозможно. Вы кашляете тем самым сухим, резким кашлем, который
так хорошо описал мистер... э-э... Хейторн. Легкие у вас уже слегка
простужены. А ведь он врач и понимает это. Он не позволит вам уйти.
- Но что же тогда вы будете делать? - опять спросила она напряженно
спокойным голосом, предвещавшим бурю.
Месснер постарался изобразить на своем лице максимум сочувствия и
долготерпения и взглянул на нее почти отечески.
- Дорогая Тереза, я уже вам сказал, что не знаю. Я еще не думал об
этом.
- Боже мой, вы меня с ума сведете! - она вскочила с ящика, ломая руки
в бессильной ярости. - Раньше вы никогда таким не были.
- Да, я был воплощенная мягкость и кротость, - согласился он. -
Очевидно, поэтому вы меня и бросили?
- Вы так переменились! Откуда у вас это зловещее спокойствие? Я боюсь
вас! Я чувствую, вы замышляете что-то ужасное. Не давайте воли гневу,
будьте рассудительны...
- Я больше не теряю самообладания... - прервал ее Месснер, - с тех
пор как вы ушли.
- Вы исправились просто на удивление, - отпарировала она.
Месснер улыбнулся в знак согласия.
- Пока я буду думать о том, как мне поступить, советую вам сделать
вот что: скажите мистеру... э-э... Хейторну, кто я такой. Это сделает наше
пребывание в хижине более, как бы это выразиться... непринужденным.
- Зачем вы погнались за мной в эту ужасную страну? - спросила она
неожиданно.
- Не подумайте, что я искал вас, Тереза. Не льстите своему тщеславию.
Наша встреча - чистая случайность. Я порвал с университетской жизнью, и
мне нужно было куда-нибудь уехать. Честно признаюсь, я приехал в Клондайк
именно потому, что меньше всего ожидал встретить вас здесь.
Послышался стук щеколды, дверь распахнулась, и вошел Хейторн с
охапкой хвороста. При первом же звуке его шагов Тереза как ни в чем не
бывало принялась убирать посуду. Хейторн опять вышел за хворостом.
- Почему вы не представили нас друг другу? - спросил Месснер.
- Я скажу ему, - ответила она, тряхнув головой. - Не думайте, что я
боюсь.
- Я никогда не замечал, чтобы вы чего-нибудь особенно боялись.
- Исповеди я тоже не испугаюсь, - сказала она. Выражение ее лица
смягчилось, и голос зазвучал нежнее.
- Боюсь, что ваша исповедь превратится в завуалированное
вымогательство, стремление к собственной выгоде, самовозвеличение за счет
бога.
- Не выражайтесь так книжно, - проговорила она капризно, но с
растущей нежностью в голосе. - Я не любительница мудрых споров. Кроме
того, я не побоюсь попросить у вас прощения.
- Мне, собственно говоря, нечего прощать вам, Тереза. Скорее, я
должен благодарить вас. Правда, вначале я страдал, но потом ко мне - точно
милосердное дыхание весны - пришло ощущение счастья, огромного счастья.
Это было совершенно поразительное открытие.
- А что, если я вернусь к вам? - спросила она.
- Это поставило бы меня, - сказал он, посмотрев на нее с лукавой
усмешкой, - в немалое затруднение.
- Я ваша жена. Вы ведь не добивались развода?
- Нет, - задумчиво сказал он. - Всему виной моя небрежность. Я сразу
же займусь этим, как только вернусь домой.
Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.
- Я вам больше не нужна, Джон? - Ее голос звучал нежно, прикосновение
руки было, как ласка. - А если я скажу вам, что ошиблась? Если я
признаюсь, что очень несчастна? И я правда несчастна. Я действительно
ошиблась.
В душу Месснера начал закрадываться страх. Он чувствовал, что слабеет
под легким прикосновением ее руки. Он уже не был хозяином положения, все
его хваленное спокойствие исчезло. Она смотрела на него нежным взором, и
суровость этого человека начинала таять. Он видел себя на краю пропасти и
не мог бороться с силой, которая толкала его туда.
- Я вернусь к вам, Джон. Вернусь сегодня... сейчас.
Как в тяжелом сне, Месснер старался освободиться от власти этой руки.
Ему казалось, что он слышит нежную, журчащую песнь Лорелей. Как будто
где-то вдали играли на рояле и звуки настойчиво проникали в сознание.
Он вскочил с койки, оттолкнул женщину, когда она попыталась обнять
его, и отступил к двери. Он был смертельно испуган.
- Я не ручаюсь за себя! - крикнул он.
- Я же вас предупреждала, чтобы вы не теряли самообладания. - Она
рассмеялась с издевкой и снова принялась мыть посуду. - Никому вы не
нужны. Я просто пошутила. Я счастлива с ним.
Но Месснер не поверил ей. Он помнил, с какой легкостью эта женщина
меняла тактику. Сейчас происходит то же самое. Вот оно - завуалированное
вымогательство! Она счастлива с другим и сознает свою ошибку. Его
самолюбие было удовлетворено. Она хочет вернуться назад, но ему это меньше
всего нужно. Незаметно для самого себя он взялся за щеколду.
- Не убегайте, - засмеялась она, - я вас не укушу.
- Я и не убегаю, - ответил Месснер по-детски запальчиво, натягивая
рукавицы. - Я только за водой.
Он взял пустые ведра и кастрюли и открыл дверь. Потом оглянулся.
- Не забудьте же сказать мистеру... э-э... Хейторну, кто я такой.
Месснер разбил пленку льда, которая за один час уже затянула прорубь,
и наполнил ведра. Но он не торопился назад в хижину. Поставив ведра на
тропинку, он принялся быстро шагать взад и вперед, чтобы не замерзнуть,
потому что мороз жег тело, как огнем. К тому времени, когда морщины у него
на лбу разгладились и на лице появилось решительное выражение, борода его
успела покрыться инеем. План действий был принят, и его застывшие от
холода губы скривила усмешка. Он поднял ведра с водой, уже затянувшейся
ледком, и направился к хижине.
Открыв дверь, Месснер увидел, что врач стоит у печки, выражение лица
у него было натянутое и нерешительное. Месснер поставил ведра на пол.
- Рад познакомиться с вами, Грехэм Уомбл, - церемонно произнес
Месснер, словно их только что представили друг другу.
Он не протянул руки. Уомбл беспокойно топтался на месте, испытывая к
Месснеру ненависть, которую обычно испытывают к человеку, причинив ему
зло.
- Значит, это вы, - сказал Месснер, разыгрывая удивление. - Так,
так... Право, я очень рад познакомиться с вами. Мне было... э-э...
любопытно узнать, что нашла в вас Тереза, что, если так можно выразиться,
привлекло ее к вам. Так, так...
И он осмотрел его с головы до ног, как осматривают лошадь.
- Я вполне понимаю ваши чувства ко мне... - начал Уомбл.
- О, какие пустяки! - прервал его Месснер с преувеличенной
сердечностью. - Стоит ли об этом говорить! Мне хотелось бы только знать,
что вы думаете о Терезе. Оправдались ли ваши надежды? Как она себя вела?
Вы живете теперь, конечно, словно в блаженном сне?
- Перестаньте говорить глупости! - вмешалась Тереза.
- Я простой человек и говорю, что думаю! - сокрушенным тоном сказал
Месснер.
- Тем не менее вам следует держать себя соответственно
обстоятельствам, - отрезал Уомбл. - Мы хотим знать, что вы намерены
делать?
Месснер развел руками с притворной беспомощностью.
- Я, право, не знаю. Это одно из тех невозможных положений, из
которых трудно придумать какой-нибудь выход.
- Мы не можем провести ночь втроем в этой хижине.
Месснер кивнул в знак согласия.
- Значит, кто-нибудь должен уйти.
- Это тоже неоспоримо, - согласился Месснер. - Если три тела не могут
поместиться одновременно в данном пространстве, одно из них должно
исчезнуть.
- Исчезнуть придется вам, - мрачно объявил Уомбл. - До следующей
стоянки десять миль, но вы как-нибудь их пройдете.
- Вот первая ошибка в вашем рассуждении, - возразил Месснер. - Почему
именно я должен уйти? Я первым нашел эту хижину.
- Но Тэсс не может идти, - сказал Уомбл. - Ее легкие уже простужены.
- Вполне с вами согласен. Она не может идти десять миль по такому
морозу. Безусловно, ей нужно остаться.
- Значит, так и будет, - решительно сказал Уомбл.
Месснер откашлялся.
- Ваши легкие в порядке, не правда ли?
- Да. Ну и что же?
Месснер опять откашлялся и проговорил медленно, словно обдумывая
каждое слово:
- Да ничего... разве только то, что... согласно вашим же доводам, вам
ничто не мешает прогуляться по морозу каких-нибудь десять миль. Вы
как-нибудь их пройдете.
Уомбл подозрительно взглянул на Терезу и подметил в ее глазах искру
радостного удивления.
- А что скажешь ты? - спросил он.
Она промолчала в нерешительности, и лицо Уомбла потемнело от гнева.
Он повернулся к Месснеру.
- Довольно! Вам нельзя здесь оставаться.
- Нет, можно.
- Я не допущу этого! - Уомбл угрожающе расправил плечи. - В этом деле
мне решать.
- А я все-таки останусь, - стоял на своем Месснер.
- Я вас выброшу вон!
- А я вернусь.
Уомбл замолчал, стараясь овладеть собой. Потом заговорил медленно,
тихим, сдавленным голосом:
- Слушайте, Месснер, если вы не уйдете, я вас изобью. Мы не в
Калифорнии. Вот этими кулаками я превращу вас в котлету.
Месснер пожал плечами.
- Если вы это сделаете, я соберу золотоискателей и посмотрю, как вас
вздернут на первом попавшемся дереве. Совершенно верно, мы не в
Калифорнии. Золотоискатели - народ простой, и мне достаточно будет
показать им следы побоев, поведать всю правду и предъявить права на свою
жену.
Женщина хотела что-то сказать, но Уомбл свирепо набросился на нее.
- Не вмешивайся! - крикнул он.
Голос Месснера прозвучал совсем по-иному:
- Будьте добры, не мешайте нам, Тереза.
От гнева и с трудом сдерживаемого волнения женщина разразилась сухим,
резким кашлем. Лицо ее покраснело, она прижала руку к груди и ждала, когда
приступ кончится.
Уомбл мрачно смотрел на нее, прислушиваясь к кашлю.
- Нужно на что-то решиться, - сказал он. - Ее легкие не выдержат
холода. Она не может идти, пока не станет теплее. А я не собираюсь
уступать ее вам.
Месснер смиренно хмыкнул, откашлялся, снова хмыкнул и сказал:
- Мне нужны деньги...
На лице Уомбла сразу появилась презрительная гримаса. Вот когда
Месснер упал неизмеримо ниже его, показал наконец свою подлость!
- У вас есть целый мешок золотого песка, - продолжал Месснер, - я
видел, как вы снимали его с нарт.
- Сколько вы хотите? - спросил Уомбл, и в голосе его звучало такое же
презрение, какое было написано на его лице.
- Я подсчитал, сколько приблизительно может быть в вашем мешке, и...
э-э... думаю, что около двадцати фунтов потянет. Что вы скажете о четырех
тысячах?
- Но это все, что у меня есть! - крикнул Уомбл.
- У вас есть Тереза, - утешил его Месснер. - Разве она не стоит таких
денег? Подумайте, от чего я отказываюсь. Право же, это сходная цена.
- Хорошо! - Уомбл бросился к мешку с золотом. - Лишь бы скорее
покончить с этим делом! Эх вы!.. Ничтожество!
- Ну, тут вы не правы, - с насмешкой возразил Месснер. - Разве с
точки зрения этики человек, который дает взятку, лучше того, кто эту
взятку берет? Укрывающий краденное не лучше вора, не правда ли? И не
утешайтесь своим несуществующим нравственным превосходством в этой
маленькой сделке.
- К черту вашу этику! - взорвался Уомбл. - Идите сюда и смотрите, как
я взвешиваю песок. Я могу вас надуть.
А женщина, прислонившись к койке, наблюдала в бессильной ярости, как
на весах, поставленных на ящик, взвешивают песок и самородки - плату за
нее. Весы были маленькие, приходилось взвешивать по частям, и Месснер
каждый раз все тщательно проверял.
- В этом золоте слишком много серебра, - заметил он, завязывая мешок.
- Пожалуй, тут всего три четверти чистого веса на унцию. Вы, кажется,
слегка обставили меня, Уомбл.
Он любовно поднял мешок и с должным почтением к такой ценности понес
его к нартам. Вернувшись, он собрал свою посуду, запаковал ящик с
провизией и скатал постель. Потом, увязав поклажу, запряг недовольных
собак и снова вернулся в хижину за рукавицами.
- Прощайте, Тэсс! - сказал он с порога.
Она повернулась к нему, хотела что-то ответить, но не смогла выразить
словами кипевшую в ней ярость.
- Прощайте, Тэсс! - мягко повторил Месснер.
- Мерзавец! - выговорила она, наконец.
Шатаясь, она подошла к койке, повалилась на нее ничком и зарыдала.
- Скоты! Ах, какие вы скоты!
Джон Месснер осторожно закрыл за собой дверь и, трогаясь в путь, с
чувством величайшего удовлетворения оглянулся на хижину. Он спустился с
берега, остановил нарты у проруби и вытащил из-под веревок, стягивающих
поклажу, мешок с золотом. Воду уже затянуло тонкой корочкой льда. Он
разбил лед кулаком и, развязав тесемки мешка зубами, высыпал его
содержимое в воду. Река в этом месте была неглубока, и в двух футах от
поверхности Месснер увидел дно, тускло желтевшее в угасающем свете дня. Он
плюнул в прорубь.
Потом он пустил собак по Юкону. Они жалобно повизгивали и бежали
неохотно. Держась за поворотный шест правой рукой и растирая щеки и нос
левой, Месснер споткнулся о постромку, когда собаки свернули в сторону,
следуя изгибу реки.
- Вперед, хромоногие! - крикнул он. - Ну же, вперед, вперед!
Джек Лондон. Мужское творчество
Спасибо, Анкл Боб
Вот вспомнил этот рассказ (навеяло темой) и решил запыленный томик достать. Просмотрел, решил перечитать.
Но уже сейчас вспомнилось как в рассказах сочетается мужское благородство и цинизм, верность долгу и "понятия" той эпохи. По моему отличная литература для начального становления мужчины (а особенно подростка) как личности. Темы отношений М-Ж не без налета "романтизму", но и здравый рассудок присутствует.
Странно, что писатель еще не запрещен. :D
Вот вспомнил этот рассказ (навеяло темой) и решил запыленный томик достать. Просмотрел, решил перечитать.
Но уже сейчас вспомнилось как в рассказах сочетается мужское благородство и цинизм, верность долгу и "понятия" той эпохи. По моему отличная литература для начального становления мужчины (а особенно подростка) как личности. Темы отношений М-Ж не без налета "романтизму", но и здравый рассудок присутствует.
Странно, что писатель еще не запрещен. :D
-
Гадкая Крыса
- посвященный
- Сообщения: 8159
- Зарегистрирован: 10.07.10 15:48
- Откуда: Донецк
а мне вспомнился рассказ,где жена от доктора сбежала.Потом васька евойного покусала кошка.Потом доктор его на ноги ставил,чтоб жену забрать назад,уговор такой-я его вылечу,а ты со мной уйдёшь.А потом как поставил его на ноги,взял да и отказался от уговора.Вот такой вот дартаньян.
И ещё-Морской волк мне в детстве очень нравился и там,гда два чувака шли к людям,Белое безмолвие что ли.Блин,ни одного названия не помню
И ещё-Морской волк мне в детстве очень нравился и там,гда два чувака шли к людям,Белое безмолвие что ли.Блин,ни одного названия не помню
Вам спасибо, AXEL 
Продолжим? 8)
Джек Лондон
Под палубным тентом
— Может ли мужчина — я имею в виду джентльмена — назвать женщину свиньей?
Бросив этот вызов всем присутствующим, маленький человечек вытянулся в шезлонге и медленно допил свой лимонад с видом самоуверенным и настороженно воинственным. Никто не ответил. Все давно привыкли к маленькому человечку, к его вспыльчивости и к высокопарности его речей.
— Повторяю, я своими ушами слышал, как он сказал, что некая леди, которую никто из вас не знает, — свинья. Он не сказал «поступила по свински», а грубо заявил, что она свинья. А я утверждаю, что ни один порядочный человек не может так назвать женщину.
Доктор Доусон невозмутимо попыхивал черной трубкой. Мэтьюз, обхватив руками согнутые колени, внимательно следил за полетом чайки. Суит, допив виски, искал глазами палубного стюарда.
— Я спрашиваю вас, мистер Трелор, позволительно ли мужчине назвать женщину свиньей?
Трелор, сидевший рядом с ним, растерялся при этой внезапной атаке; он не понимал, почему именно его заподозрили в том, что он способен назвать женщину свиньей.
— Я бы сказал, — пробормотал он неуверенно, — что это… э… зависит от… того, какая… женщина. Маленький человечек был ошеломлен.
— Вы хотите сказать, что… — начал он дрожащим голосом.
— …что я встречал женщин, которые были не лучше свиней, а иногда и хуже.
Наступило долгое напряженное молчание. Маленький человечек, видимо, был потрясен откровенной грубостью этого ответа. На его лице отразились неописуемые боль и обида.
— Вы рассказали о человеке, который употребил не совсем деликатное выражение, и высказали свое мнение о нем, — продолжал Трелор спокойным, ровным тоном. — Теперь я расскажу вам об одной женщине — нет, извините, о леди — и, когда кончу, попрошу вас высказать ваше мнение о ней. Назовем ее хотя бы мисс Кэрьюферз, — просто потому, что ее звали не так. То, о чем я вам расскажу, случилось на одном из пароходов Восточной компании несколько лет тому назад.
Мисс Кэрьюферз была очаровательна. Нет, вернее будет сказать, изумительна. Это была молодая девушка и знатная леди. Ее отец занимал высокий пост, фамилии его я называть не стану, так как она, несомненно, всем вам знакома. Девушка эта ехала к старику на восток в сопровождении матери и двух горничных.
Она — простите, что я повторяю, — была изумительна? Другого определения не подберешь. Говоря о ней, приходится все прилагательные употреблять в превосходной степени. Она делала все, за что ни бралась, лучше всякой другой женщины и лучше, чем большинство мужчин. Как она играла, как пела! Соперничать с ней было невозможно, — воспользуюсь тем, что сказал один краснобай о Наполеоне. А как она плавала! Будь она профессиональной спортсменкой, она бы прославилась и разбогатела. Она принадлежала к тем редким женщинам, которые в простом купальном костюме, без всяких финтифлюшек, кажутся еще красивее. Но одевалась она со вкусом настоящей художницы.
Но я говорил о том, как она плавала. Сложена она была идеально — вы понимаете, что я хочу сказать: не грубая мускулатура акробатки, а безупречность линий, изящество, хрупкость. И вместе с тем — сила. Сочеталось это в ней чудесно. У нее были прелестные руки: у плеч — только намек на мускул, нежная округлость от локтя до кисти, а кисть крохотная, но сильная. Когда она плыла быстрым английским кролем… Ну, я разбираюсь и в анатомии и в спорте, но для меня так и осталось тайной, как это у нее получалось.
Она могла оставаться под водой две минуты — я проверял с часами в руках. Никто на пароходе, за исключением Деннитсона, не мог, нырнув, собрать со дна столько монет за раз. На носу был устроен наполнявшийся морской водой парусиновый бассейн в шесть футов глубиной. Мы бросали туда мелкие монеты, и я не раз видел, как она, нырнув с мостика в эту шестифутовую глубину (что само по себе было нелегким делом), собирала до сорока семи монет, разбросанных по всему дну. Деннитсон, хладнокровный и сдержанный молодой англичанин, ни разу не мог ее превзойти и только старался всегда не отставать от нее.
Море казалось ее стихией, но и суша тоже. Она была великолепной наездницей… Она была совершенством! Глядя на нее, такую женственную, окруженную всегда десятком пылких поклонников, томно небрежную или блистающую остроумием, которым она их покоряла, а иной раз и мучила, вы сказали бы, что только для этого она и создана. В такие минуты мне приходилось напоминать себе о сорока семи монетах, собранных со дна бассейна. Вот какой была эта чудо женщина, которая все умела делать хорошо. Ни один мужчина не мог остаться к ней равнодушным. Не скрою, я тоже ходил за ней по пятам. И молодые щенята и старые седые псы, которым следовало бы уже образумиться, — все стояли перед ней на задних лапах, и стоило ей свистнуть, как все до одного — от юнца Ардмора, розовощекого девятнадцатилетнего херувима, будущего чиновника в консульстве, до капитана Бентли, седовласого морского волка, который, казалось, был способен на нежные чувства не более китайского идола, бросались на ее зов. А один приятный и немолодой уже человек, по фамилии, кажется, Перкинс, вспомнил, что с ним едет жена, только тогда, когда мисс Кэрьюферз поставила его на место.
Мужчины были мягким воском в ее руках, и она лепила из них, что хотела, а иногда предоставляла им таять или сгорать, как им вздумается. Со слугами она вела себя сдержанно и надменно, но любой стюард по ее знаку, не колеблясь, облил бы супом самого капитана. Кто из вас не встречал подобных женщин, пленяющих всех мужчин на свете? Мисс Кэрьюферз была великая завоевательница сердец. Она была, как удар хлыста, как жало, как пламя, как электрическая искра. И, поверьте мне, при всей ее обаятельности у нее бывали такие вспышки, что жертва ее гнева трепетала от страха и просто теряла голову.
Притом, чтобы лучше понять то, что я вам расскажу, вам следует помнить, что в ней жила нечеловеческая гордость, соединившая в себе гордость расы, гордость касты, гордость пола, гордость сознания своей власти. Страшная это была гордость, страшная и капризная!
Мисс Кэрьюферз командовала всем и всеми на пароходе и командовала Деннитсоном. Мы признавали, что он намного опередил всю нашу свору. Он нравился девушке все больше и больше, в этом не было сомнения. И я уверен, что она испытывала подобное чувство впервые. А мы продолжали поклоняться ей, были всегда под рукой, хотя и знали, что за Деннитсоном нам не угнаться. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но мы пришли в Коломбо, и кончилось все это иначе.
Вы помните, как в Коломбо туземные ребятишки ныряют за монетами в кишащую акулами бухту? Конечно, они рискуют это проделывать лишь по соседству с береговыми акулами, которые охотятся только за рыбой. У ребят выработалось какое то сверхъестественное чутье: стоит появиться страшному людоеду — тигровой акуле или серой, которая забредает туда из австралийских вод, — и, раньше чем пассажиры поймут, в чем дело, мальчишки все уже выбрались на безопасное место!
Дело было после завтрака. Мисс Кэрьюферз, как обычно, царила под палубным тентом. Она улыбнулась капитану Бентли, и он разрешил то, чего никогда до сих пор не разрешал: пустить туземных ребятишек на верхнюю палубу. Мисс Кэрьюферз заинтересовалась ими, ведь она сама была искусным пловцом. Она забрала у нас всю мелочь и принялась бросать монеты за борт, то по одной, то целыми горстями, диктуя условия состязания, подшучивая над неудачниками, награждая отличившихся, — словом, дирижировала всем представлением.
Ее особенно заинтересовали их прыжки. Как вы знаете, центр тяжести у человека расположен высоко, и при прыжке ногами вниз трудно удержать тело в вертикальном положении и не перевернуться. У мальчишек был свой способ, ей не знакомый, и она заявила, что хочет его изучить. Они прыгали со шлюпбалок, согнувшись, и только в последний момент выпрямлялись и вертикально входили в воду.
Красивое это было зрелище! Ныряли они, однако, хуже. Все, кроме одного. Этот мальчуган нырял превосходно. Вероятно, его обучал какой нибудь белый: он нырял «ласточкой» и притом замечательно красиво. Вы знаете, что это такое: прыгаешь вниз головой с большой высоты, и задача в том, чтобы войти в воду под правильным углом. Стоит ошибиться, и рискуешь повредить себе позвоночник, остаться на всю жизнь калекой; нередки и смертные случай. Но этот мальчик знал свое дело. Я сам видел, как он нырял с вант, с семидесятифутовой высоты. Прижав руки к груди, откинув голову, он взлетал, как птица, а потом падал горизонтально, распростершись в воздухе. Если бы он ударился так о воду, его сплющило бы, как селедку. Но над самой водой голова его опускалась, вытянутые руки сходились над ней, и грациозно изогнутое тело правильно входило в воду.
Мальчик снова и снова повторял свой прыжок, восхищая всех нас, а особенно мисс Кэрьюферз. Ему было не больше тринадцати лет, но он был самым ловким из всей ватаги, любимцем и вожаком своих товарищей. Даже ребята постарше охотно ему подчинялись. Он был красив: гибок и строен, как молодой бог, живая фигурка из бронзы, с широко расставленными умными и смелыми глазами — весь, как чудесный яркий огонек жизни. Бывают и среди животных такие удивительные творения природы — леопард, лошадь. Кто из вас не любовался игрой их стальных мускулов, неукротимой порывистостью, грацией и кипучей жизнерадостностью каждого движения! В этом мальчике жизнь била ключом, она таилась в блеске его кожи, горела в глазах. Взгляд на него освежал, как глоток кислорода, — такой он был чудесный, юный, стремительный и дикий.
И этот то мальчик в самый разгар забавы первый подал сигнал тревоги. Товарищи его изо всех сил поплыли за ним к трапу, вода так и кипела от их беспорядочных движений, фонтаны брызг взлетали к небу. Мальчуганы карабкались на пароход, помогая друг другу скорее выбраться из опасного места. Лица у всех были испуганные. Наконец они все выстроились на сходнях, не отводя глаз от поверхности моря.
— Что случилось? — осведомилась мисс Кэрьюферз.
— Акула, наверное, — ответил капитан Бентли. — Пострелятам повезло, что она никого не сцапала.
— Разве они боятся акул? — спросила она.
— А вы? — спросил он, в свою очередь. Она вздрогнула, бросила взгляд на море и сделала гримаску.
— Ни за что в мире я не вошла бы в воду, когда поблизости акула! — Она снова вздрогнула. — Они отвратительны!
Мальчики поднялись на верхнюю палубу и столпились у поручней, с обожанием глядя на мисс Кэрьюферз, бросившую им столько монет. Представление кончилось, и капитан Бентли знаком приказал им убираться. Но мисс Кэрьюферз остановила его:
— Погодите минутку, капитан. Я всегда думала, что туземцы не боятся акул.
Она поманила к себе мальчика, нырявшего «ласточкой», и жестом предложила ему прыгнуть еще раз. Он покачал головой, и вся толпа у поручней рассмеялась, как будто услышала веселую шутку.
— Акула, — пояснил он, указывая на воду.
— Нет, — сказала она, — никакой акулы нет!
Но мальчик решительно кивнул, и его товарищи закивали так же решительно.
— Нет тут никаких акул! — воскликнула она и обратилась к нам: — Кто одолжит мне полкроны и соверен?
Немедленно полдюжины рук протянулись к ней с кронами и соверенами. Она взяла две монеты у Ардмора и показала мальчикам полкроны, но ни один не бросился к поручням. Они стояли, растерянно ухмыляясь. Она стала предлагать монету каждому отдельно, но каждый только качал головой и улыбался, переминаясь с ноги на ногу. Тогда она бросила полукрону за борт. Мальчики провожали сверкавшую в воздухе монету взглядами, полными сожаления, но никто не шевельнулся.
— Только не предлагайте им соверен, — шепнул ей Деннитсон.
Не обращая внимания на его слова, она вертела золотой монетой перед глазами мальчика, который нырял «ласточкой».
— Оставьте, — сказал капитан Бентли. — Я и больную кошку за борт не брошу, если акула близко.
Но мисс Кэръюферз только рассмеялась, упорствуя в своей затее, и продолжала соблазнять мальчика совереном.
— Не искушайте его, — настаивал Деннитсон. — Это для него целое состояние. Он способен прыгнуть.
— А вы не прыгнули бы? — резко сказала она и добавила мягче: — Если я брошу?
Деннитсон покачал головой.
— Вы дорого себя цените, — заметила она. — Сколько нужно соверенов, чтобы вы прыгнули?
— Столько еще не начеканено, — был ответ.
На мгновение мисс Кэрьюферз задумалась. В стычке с Деннитсоном мальчик был забыт.
— Даже ради меня? — спросила она очень тихо.
— Только чтобы спасти вас.
Она снова обернулась к мальчику и показала ему золотой, прельщая его таким огромным богатством. Затем притворилась, что бросает, и он невольно шагнул к поручням и только резкие окрики товарищей удержали его. В их голосах звучали злоба и упрек.
— Я знаю, вы только дурачитесь, — сказал Деннитсон. — Дурачьтесь, сколько хотите, только ради Бога не бросайте!
Был ли это каприз, думала ли она, что мальчик не рискнет прыгнуть в воду, трудно сказать. Для нас всех это явилось полной неожиданностью. Золотая монета вылетела из под тента, сверкнула в ослепительном солнечном свете и, описав сияющую дугу, упала в море. Никто не успел опомниться, как мальчик был уже за бортом. Он и монета взлетели в воздух одновременно. Красивое было зрелище! Соверен упал в воду ребром, и в ту же секунду в том же месте почти без всплеска вошел в воду мальчик. Раздался общий крик ребятишек, у которых глаза были зорче наших, и мы бросились к поручням. Ерунда, что акуле для нападения нужно перевернуться на спину. Эта не перевернулась. Сквозь прозрачную воду мы сверху видели все. Акула была крупная и сразу перекусила мальчика пополам.
Кто то из нас шепотом сказал что то — не знаю, кто, — может быть, и я. Затем наступило молчание. Первой заговорила мисс Кэрьюферз. Лицо ее было смертельно бледно.
— Я… мне и в голову не приходило… — сказала она с коротким истерическим смешком.
Ей понадобилась вся ее гордость, чтобы сохранить самообладание. Она посмотрела на Деннитсона, словно ища поддержки, потом поочередно на каждого из нас. В ее глазах был ужас, губы дрожали. Да, теперь я думаю, что мы были жестоки тогда, никто из нас не шелохнулся.
— Мистер Деннитсон, — сказала она. — Том! Проводите меня вниз.
Он не повернулся, не взглянул на нее, даже бровью не повел, только достал папиросу и закурил, но в жизни я не видел такого мрачного выражения на лице человека. Капитан Бентли что то буркнул и сплюнул за борт. И все. И кругом молчание.
Она отвернулась и пошла по палубе твердой походкой, но, не пройдя и десяти шагов, пошатнувшись, уперлась рукой в стену каюты, чтоб не упасть. Вот так она и шла — медленно, цепляясь за стену.
Трелор умолк и, повернувшись к маленькому человечку, устремил на него холодный вопросительный взгляд.
— Ну, — спросил он наконец, — что вы скажете о ней?
Человек проглотил слюну.
— Мне нечего сказать, — пробормотал он, — нечего.
Продолжим? 8)
Джек Лондон
Под палубным тентом
— Может ли мужчина — я имею в виду джентльмена — назвать женщину свиньей?
Бросив этот вызов всем присутствующим, маленький человечек вытянулся в шезлонге и медленно допил свой лимонад с видом самоуверенным и настороженно воинственным. Никто не ответил. Все давно привыкли к маленькому человечку, к его вспыльчивости и к высокопарности его речей.
— Повторяю, я своими ушами слышал, как он сказал, что некая леди, которую никто из вас не знает, — свинья. Он не сказал «поступила по свински», а грубо заявил, что она свинья. А я утверждаю, что ни один порядочный человек не может так назвать женщину.
Доктор Доусон невозмутимо попыхивал черной трубкой. Мэтьюз, обхватив руками согнутые колени, внимательно следил за полетом чайки. Суит, допив виски, искал глазами палубного стюарда.
— Я спрашиваю вас, мистер Трелор, позволительно ли мужчине назвать женщину свиньей?
Трелор, сидевший рядом с ним, растерялся при этой внезапной атаке; он не понимал, почему именно его заподозрили в том, что он способен назвать женщину свиньей.
— Я бы сказал, — пробормотал он неуверенно, — что это… э… зависит от… того, какая… женщина. Маленький человечек был ошеломлен.
— Вы хотите сказать, что… — начал он дрожащим голосом.
— …что я встречал женщин, которые были не лучше свиней, а иногда и хуже.
Наступило долгое напряженное молчание. Маленький человечек, видимо, был потрясен откровенной грубостью этого ответа. На его лице отразились неописуемые боль и обида.
— Вы рассказали о человеке, который употребил не совсем деликатное выражение, и высказали свое мнение о нем, — продолжал Трелор спокойным, ровным тоном. — Теперь я расскажу вам об одной женщине — нет, извините, о леди — и, когда кончу, попрошу вас высказать ваше мнение о ней. Назовем ее хотя бы мисс Кэрьюферз, — просто потому, что ее звали не так. То, о чем я вам расскажу, случилось на одном из пароходов Восточной компании несколько лет тому назад.
Мисс Кэрьюферз была очаровательна. Нет, вернее будет сказать, изумительна. Это была молодая девушка и знатная леди. Ее отец занимал высокий пост, фамилии его я называть не стану, так как она, несомненно, всем вам знакома. Девушка эта ехала к старику на восток в сопровождении матери и двух горничных.
Она — простите, что я повторяю, — была изумительна? Другого определения не подберешь. Говоря о ней, приходится все прилагательные употреблять в превосходной степени. Она делала все, за что ни бралась, лучше всякой другой женщины и лучше, чем большинство мужчин. Как она играла, как пела! Соперничать с ней было невозможно, — воспользуюсь тем, что сказал один краснобай о Наполеоне. А как она плавала! Будь она профессиональной спортсменкой, она бы прославилась и разбогатела. Она принадлежала к тем редким женщинам, которые в простом купальном костюме, без всяких финтифлюшек, кажутся еще красивее. Но одевалась она со вкусом настоящей художницы.
Но я говорил о том, как она плавала. Сложена она была идеально — вы понимаете, что я хочу сказать: не грубая мускулатура акробатки, а безупречность линий, изящество, хрупкость. И вместе с тем — сила. Сочеталось это в ней чудесно. У нее были прелестные руки: у плеч — только намек на мускул, нежная округлость от локтя до кисти, а кисть крохотная, но сильная. Когда она плыла быстрым английским кролем… Ну, я разбираюсь и в анатомии и в спорте, но для меня так и осталось тайной, как это у нее получалось.
Она могла оставаться под водой две минуты — я проверял с часами в руках. Никто на пароходе, за исключением Деннитсона, не мог, нырнув, собрать со дна столько монет за раз. На носу был устроен наполнявшийся морской водой парусиновый бассейн в шесть футов глубиной. Мы бросали туда мелкие монеты, и я не раз видел, как она, нырнув с мостика в эту шестифутовую глубину (что само по себе было нелегким делом), собирала до сорока семи монет, разбросанных по всему дну. Деннитсон, хладнокровный и сдержанный молодой англичанин, ни разу не мог ее превзойти и только старался всегда не отставать от нее.
Море казалось ее стихией, но и суша тоже. Она была великолепной наездницей… Она была совершенством! Глядя на нее, такую женственную, окруженную всегда десятком пылких поклонников, томно небрежную или блистающую остроумием, которым она их покоряла, а иной раз и мучила, вы сказали бы, что только для этого она и создана. В такие минуты мне приходилось напоминать себе о сорока семи монетах, собранных со дна бассейна. Вот какой была эта чудо женщина, которая все умела делать хорошо. Ни один мужчина не мог остаться к ней равнодушным. Не скрою, я тоже ходил за ней по пятам. И молодые щенята и старые седые псы, которым следовало бы уже образумиться, — все стояли перед ней на задних лапах, и стоило ей свистнуть, как все до одного — от юнца Ардмора, розовощекого девятнадцатилетнего херувима, будущего чиновника в консульстве, до капитана Бентли, седовласого морского волка, который, казалось, был способен на нежные чувства не более китайского идола, бросались на ее зов. А один приятный и немолодой уже человек, по фамилии, кажется, Перкинс, вспомнил, что с ним едет жена, только тогда, когда мисс Кэрьюферз поставила его на место.
Мужчины были мягким воском в ее руках, и она лепила из них, что хотела, а иногда предоставляла им таять или сгорать, как им вздумается. Со слугами она вела себя сдержанно и надменно, но любой стюард по ее знаку, не колеблясь, облил бы супом самого капитана. Кто из вас не встречал подобных женщин, пленяющих всех мужчин на свете? Мисс Кэрьюферз была великая завоевательница сердец. Она была, как удар хлыста, как жало, как пламя, как электрическая искра. И, поверьте мне, при всей ее обаятельности у нее бывали такие вспышки, что жертва ее гнева трепетала от страха и просто теряла голову.
Притом, чтобы лучше понять то, что я вам расскажу, вам следует помнить, что в ней жила нечеловеческая гордость, соединившая в себе гордость расы, гордость касты, гордость пола, гордость сознания своей власти. Страшная это была гордость, страшная и капризная!
Мисс Кэрьюферз командовала всем и всеми на пароходе и командовала Деннитсоном. Мы признавали, что он намного опередил всю нашу свору. Он нравился девушке все больше и больше, в этом не было сомнения. И я уверен, что она испытывала подобное чувство впервые. А мы продолжали поклоняться ей, были всегда под рукой, хотя и знали, что за Деннитсоном нам не угнаться. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но мы пришли в Коломбо, и кончилось все это иначе.
Вы помните, как в Коломбо туземные ребятишки ныряют за монетами в кишащую акулами бухту? Конечно, они рискуют это проделывать лишь по соседству с береговыми акулами, которые охотятся только за рыбой. У ребят выработалось какое то сверхъестественное чутье: стоит появиться страшному людоеду — тигровой акуле или серой, которая забредает туда из австралийских вод, — и, раньше чем пассажиры поймут, в чем дело, мальчишки все уже выбрались на безопасное место!
Дело было после завтрака. Мисс Кэрьюферз, как обычно, царила под палубным тентом. Она улыбнулась капитану Бентли, и он разрешил то, чего никогда до сих пор не разрешал: пустить туземных ребятишек на верхнюю палубу. Мисс Кэрьюферз заинтересовалась ими, ведь она сама была искусным пловцом. Она забрала у нас всю мелочь и принялась бросать монеты за борт, то по одной, то целыми горстями, диктуя условия состязания, подшучивая над неудачниками, награждая отличившихся, — словом, дирижировала всем представлением.
Ее особенно заинтересовали их прыжки. Как вы знаете, центр тяжести у человека расположен высоко, и при прыжке ногами вниз трудно удержать тело в вертикальном положении и не перевернуться. У мальчишек был свой способ, ей не знакомый, и она заявила, что хочет его изучить. Они прыгали со шлюпбалок, согнувшись, и только в последний момент выпрямлялись и вертикально входили в воду.
Красивое это было зрелище! Ныряли они, однако, хуже. Все, кроме одного. Этот мальчуган нырял превосходно. Вероятно, его обучал какой нибудь белый: он нырял «ласточкой» и притом замечательно красиво. Вы знаете, что это такое: прыгаешь вниз головой с большой высоты, и задача в том, чтобы войти в воду под правильным углом. Стоит ошибиться, и рискуешь повредить себе позвоночник, остаться на всю жизнь калекой; нередки и смертные случай. Но этот мальчик знал свое дело. Я сам видел, как он нырял с вант, с семидесятифутовой высоты. Прижав руки к груди, откинув голову, он взлетал, как птица, а потом падал горизонтально, распростершись в воздухе. Если бы он ударился так о воду, его сплющило бы, как селедку. Но над самой водой голова его опускалась, вытянутые руки сходились над ней, и грациозно изогнутое тело правильно входило в воду.
Мальчик снова и снова повторял свой прыжок, восхищая всех нас, а особенно мисс Кэрьюферз. Ему было не больше тринадцати лет, но он был самым ловким из всей ватаги, любимцем и вожаком своих товарищей. Даже ребята постарше охотно ему подчинялись. Он был красив: гибок и строен, как молодой бог, живая фигурка из бронзы, с широко расставленными умными и смелыми глазами — весь, как чудесный яркий огонек жизни. Бывают и среди животных такие удивительные творения природы — леопард, лошадь. Кто из вас не любовался игрой их стальных мускулов, неукротимой порывистостью, грацией и кипучей жизнерадостностью каждого движения! В этом мальчике жизнь била ключом, она таилась в блеске его кожи, горела в глазах. Взгляд на него освежал, как глоток кислорода, — такой он был чудесный, юный, стремительный и дикий.
И этот то мальчик в самый разгар забавы первый подал сигнал тревоги. Товарищи его изо всех сил поплыли за ним к трапу, вода так и кипела от их беспорядочных движений, фонтаны брызг взлетали к небу. Мальчуганы карабкались на пароход, помогая друг другу скорее выбраться из опасного места. Лица у всех были испуганные. Наконец они все выстроились на сходнях, не отводя глаз от поверхности моря.
— Что случилось? — осведомилась мисс Кэрьюферз.
— Акула, наверное, — ответил капитан Бентли. — Пострелятам повезло, что она никого не сцапала.
— Разве они боятся акул? — спросила она.
— А вы? — спросил он, в свою очередь. Она вздрогнула, бросила взгляд на море и сделала гримаску.
— Ни за что в мире я не вошла бы в воду, когда поблизости акула! — Она снова вздрогнула. — Они отвратительны!
Мальчики поднялись на верхнюю палубу и столпились у поручней, с обожанием глядя на мисс Кэрьюферз, бросившую им столько монет. Представление кончилось, и капитан Бентли знаком приказал им убираться. Но мисс Кэрьюферз остановила его:
— Погодите минутку, капитан. Я всегда думала, что туземцы не боятся акул.
Она поманила к себе мальчика, нырявшего «ласточкой», и жестом предложила ему прыгнуть еще раз. Он покачал головой, и вся толпа у поручней рассмеялась, как будто услышала веселую шутку.
— Акула, — пояснил он, указывая на воду.
— Нет, — сказала она, — никакой акулы нет!
Но мальчик решительно кивнул, и его товарищи закивали так же решительно.
— Нет тут никаких акул! — воскликнула она и обратилась к нам: — Кто одолжит мне полкроны и соверен?
Немедленно полдюжины рук протянулись к ней с кронами и соверенами. Она взяла две монеты у Ардмора и показала мальчикам полкроны, но ни один не бросился к поручням. Они стояли, растерянно ухмыляясь. Она стала предлагать монету каждому отдельно, но каждый только качал головой и улыбался, переминаясь с ноги на ногу. Тогда она бросила полукрону за борт. Мальчики провожали сверкавшую в воздухе монету взглядами, полными сожаления, но никто не шевельнулся.
— Только не предлагайте им соверен, — шепнул ей Деннитсон.
Не обращая внимания на его слова, она вертела золотой монетой перед глазами мальчика, который нырял «ласточкой».
— Оставьте, — сказал капитан Бентли. — Я и больную кошку за борт не брошу, если акула близко.
Но мисс Кэръюферз только рассмеялась, упорствуя в своей затее, и продолжала соблазнять мальчика совереном.
— Не искушайте его, — настаивал Деннитсон. — Это для него целое состояние. Он способен прыгнуть.
— А вы не прыгнули бы? — резко сказала она и добавила мягче: — Если я брошу?
Деннитсон покачал головой.
— Вы дорого себя цените, — заметила она. — Сколько нужно соверенов, чтобы вы прыгнули?
— Столько еще не начеканено, — был ответ.
На мгновение мисс Кэрьюферз задумалась. В стычке с Деннитсоном мальчик был забыт.
— Даже ради меня? — спросила она очень тихо.
— Только чтобы спасти вас.
Она снова обернулась к мальчику и показала ему золотой, прельщая его таким огромным богатством. Затем притворилась, что бросает, и он невольно шагнул к поручням и только резкие окрики товарищей удержали его. В их голосах звучали злоба и упрек.
— Я знаю, вы только дурачитесь, — сказал Деннитсон. — Дурачьтесь, сколько хотите, только ради Бога не бросайте!
Был ли это каприз, думала ли она, что мальчик не рискнет прыгнуть в воду, трудно сказать. Для нас всех это явилось полной неожиданностью. Золотая монета вылетела из под тента, сверкнула в ослепительном солнечном свете и, описав сияющую дугу, упала в море. Никто не успел опомниться, как мальчик был уже за бортом. Он и монета взлетели в воздух одновременно. Красивое было зрелище! Соверен упал в воду ребром, и в ту же секунду в том же месте почти без всплеска вошел в воду мальчик. Раздался общий крик ребятишек, у которых глаза были зорче наших, и мы бросились к поручням. Ерунда, что акуле для нападения нужно перевернуться на спину. Эта не перевернулась. Сквозь прозрачную воду мы сверху видели все. Акула была крупная и сразу перекусила мальчика пополам.
Кто то из нас шепотом сказал что то — не знаю, кто, — может быть, и я. Затем наступило молчание. Первой заговорила мисс Кэрьюферз. Лицо ее было смертельно бледно.
— Я… мне и в голову не приходило… — сказала она с коротким истерическим смешком.
Ей понадобилась вся ее гордость, чтобы сохранить самообладание. Она посмотрела на Деннитсона, словно ища поддержки, потом поочередно на каждого из нас. В ее глазах был ужас, губы дрожали. Да, теперь я думаю, что мы были жестоки тогда, никто из нас не шелохнулся.
— Мистер Деннитсон, — сказала она. — Том! Проводите меня вниз.
Он не повернулся, не взглянул на нее, даже бровью не повел, только достал папиросу и закурил, но в жизни я не видел такого мрачного выражения на лице человека. Капитан Бентли что то буркнул и сплюнул за борт. И все. И кругом молчание.
Она отвернулась и пошла по палубе твердой походкой, но, не пройдя и десяти шагов, пошатнувшись, уперлась рукой в стену каюты, чтоб не упасть. Вот так она и шла — медленно, цепляясь за стену.
Трелор умолк и, повернувшись к маленькому человечку, устремил на него холодный вопросительный взгляд.
— Ну, — спросил он наконец, — что вы скажете о ней?
Человек проглотил слюну.
— Мне нечего сказать, — пробормотал он, — нечего.
Мне тоже"Морской волк" понравился. "Мартин Иден" был как-то не ко времени прочитан. Или просто я не ожидала от Джека Лондона такого нежизнеутверждающего конца -)Гадкая Крыса писал(а): И ещё-Морской волк мне в детстве очень нравился и там,гда два чувака шли к людям,Белое безмолвие что ли.Блин,ни одного названия не помню
"Сердца трех" в струденчестве по ночам.
"жажда жизни" - всегда со мной -) В мыслях, имею ввиду.
Джек ЛОНДОН
УБИТЬ ЧЕЛОВЕКА
Рассказ
Перевод с английского Н. Емельяниковой
Дом освещали только тускло мерцавшие ночники, но она уверенно ходила по хорошо знакомым большим комнатам и просторным залам, тщетно разыскивая недочитанную книгу стихов, которую накануне куда-то положила и о которой вспомнила только теперь. Войдя в гостиную, она зажгла свет. Он озарил ее фигуру в легком домашнем платье из бледно-розового шелка, отделанном кружевами, в которых тонули ее обнаженные плечи и шея. Несмотря на поздний час, на ее пальцах все еще сверкали кольца, а пышные золотистые волосы были уложены в прическу. Женщина была очень хороша собой и грациозна. На тонко очерченном овальном лице с алыми губами и нежным румянцем светились голубые глаза, изменчивые, как хамелеон: они то широко раскрывались с выражением девичьей невинности, то становились жестокими, серыми и холодными, а порой в них вспыхивало что-то дикое, властное и упрямое.
Она погасила свет в гостиной и прошла через вестибюль, направляясь в другую комнату. У двери остановилась: что-то заставило ее насторожиться. До ее слуха донесся какой-то звук, легкий шорох, словно там кто-то двигался. Она могла бы поклясться, что ничего не слышала, а между тем ей почему-то было не по себе. Ночная тишина была нарушена. Женщина спрашивала себя, кто из слуг мог в такой час бродить по комнатам? Конечно, не дворецкий: он только в особых случаях изменял своей привычке рано ложиться спать. И не горничная, которую она отпустила на весь вечер.
Проходя мимо столовой, она увидела, что дверь закрыта. Зачем она отворила ее и вошла, она и сама не знала. Может быть, она инстинктивно
чувствовала, что именно отсюда донеслись звуки, встревожившие ее. В комнате было темно, но она ощупью отыскала выключатель и повернула его. Когда вспыхнул свет, она отступила к двери и негромко ахнула.
Прямо перед ней, около выключателя, прижавшись к стене, стоял какой-то мужчина, направив на нее револьвер. Несмотря на испуг, женщина успела заметить, что револьвер черного цвета и очень длинный. «Кольт», — подумала она. Человек был среднего роста, плохо одет, его темное от загара лицо с карими глазами казалось совершенно спокойным. Револьвер не дрожал в полусогнутой руке и был направлен прямо ей в грудь.
— Ах, извините, — сказала она. — Вы напугали меня. Что вам угодно?
— Мне угодно поскорее выбраться отсюда, — ответил он, насмешливо кривя губы. — Я вроде как заблудился в ваших апартаментах, и если вы будете так добры показать мне выход, я не причиню вам никаких неприятностей и немедленно уберусь.
— А как вы сюда попали? — спросила она, и в ее голосе послышались резкие ноты, как у человека, привыкшего повелевать.
— Просто хотел вас ограбить, мисс, вот и все. Я забрался сюда, чтобы посмотреть, что можно взять. Я был уверен, что вас нет дома, потому что
видел, как вы садились в машину со стариком. Это, верно, ваш папаша, а вы мисс Сетлиф?
Мисс Сетлиф заметила его ошибку, оценила бесхитростный комплимент и решила оставить незнакомца в заблуждении.
— Кто вам сказал, что я мисс Сетлиф? — спросила она.
— Это дом старого Сетлифа?
Она утвердительно кивнула головой.
— А я и не знал, что у него есть дочь. Ну, а теперь если это вас не затруднит, покажите мне, как выйти отсюда, и я буду вам очень признателен.
— С какой стати? Ведь вы грабитель, взломщик.
— Не будь я зеленым новичком в этом деле, я просто снял бы с ваших рук кольца и не стал бы с вами церемониться, — сказал он. — Но я пришел обчистить старого Сетлифа, а не грабить женщин. Если вы отойдете от двери, я, пожалуй, и сам найду дорогу.
Мисс Сетлиф была сообразительна. Она сразу поняла, что этого человека ей бояться нечего. Ясно, что он не профессиональный преступник и, судя по его произношению, не городской житель. На нее даже как будто пахнуло свежим воздухом необъятных степных просторов.
— А если я закричу? — полюбопытствовала она. — Если стану звать на помощь? Разве вы способны застрелить меня?.. Женщину?
Она заметила мелькнувшее в его темных глазах выражение растерянности.
Он ответил медленно, задумчиво, как бы решая трудную задачу:
— Пожалуй, тогда я придушил бы или покалечил вас.
— Женщину?
— Я был бы вынужден так поступить, — ответил он, и она увидела, как сурово сжались его губы. — Конечно, вы только слабая женщина, но, видите ли, мисс, мне никак нельзя попасть в тюрьму. Никак нельзя! Мой друг ждет меня на Западе. Он попал в беду, и я должен выручить его. Думаю, я сумел бы придушить вас, не причинив особой боли.
Она смотрела на него во все глаза, с детским любопытством.
— Я еще никогда не видела грабителя, — пояснила она, — и вы представить себе не можете, как мне интересно говорить с вами.
— Я не грабитель, мисс... То есть не настоящий, — поспешил он добавить, увидев, что она смотрит на него с ироническим недоверием. — Да,
конечно, так можно подумать... раз я забрался в чужой дом... Но за такое дело я взялся впервые. Мне до зарезу нужны деньги. И, кроме того, я,
собственно, беру то, что мне причитается.
— Не понимаю. — Она ободряюще улыбнулась. — Вы пришли грабить, а грабить — это значит брать то, что вам не принадлежит.
— Это и так и не так... Однако мне, пожалуй, пора уходить.
Он шагнул к двери, но женщина преградила ему путь. И какая это была обольстительная преграда! Он протянул левую руку, словно желая схватить ее, но остановился в нерешительности. Видно было, что его покорила ее кротость и женственность.
— Вот видите, — сказала она торжествующе, — я знала, что вы меня не тронете!
Незнакомец был в явном замешательстве.
— Я никогда в жизни не обижал женщин, — объяснил он. — И решиться на это мне нелегко. Но если вы закричите, я буду вынужден...
— Останьтесь еще на несколько минут, — настаивала она. — Мы поговорим. Это так интересно. — Я хочу, чтобы вы объяснили, почему грабить — значит брать то, что вам причитается.
Он смотрел на нее с восхищением.
— Я всегда думал, что женщины боятся грабителей, — признался он, — но вы, видно, не из таких!
Она весело засмеялась.
— Воры бывают разные, знаете ли! Я вас не боюсь, потому что вижу: вы не из тех, кто способен обидеть женщину. Давайте поболтаем. Нас никто не потревожит. Я одна дома. Мой отец уехал с ночным поездом в Нью-Йорк, слуги все спят. Хотелось бы угостить вас чем-нибудь — ведь женщины всегда угощают ужином грабителей, которых они задерживают, так по крайней мере бывает в романах. Но я не знаю, где найти еду. Может, хотите чего-нибудь выпить?
Он стоял в нерешительности и ничего не отвечал; но она без труда заметила, что все больше нравится ему.
— Боитесь? — спросила она. — Я не отравлю вас, честное слово. Чтобы убедить вас в этом, я сама выпью вместе с вами.
— Вы удивительно славная девчонка! — воскликнул он, впервые опустив револьвер. — Теперь уж я никогда не поверю, что городские женщины трусливы. Вот вы — такая слабая, маленькая женщина, а храбрости хоть отбавляй! А главное — так доверчивы! Много ли найдется женщин или даже мужчин, которые спокойно разговаривали бы с вооруженным грабителем?
Она улыбнулась, польщенная комплиментом, но ее лицо стало серьезно, когда она снова заговорила:
— Это потому, что вы мне понравились. Вы кажетесь вполне порядочным человеком, и вас трудно принять за грабителя. Оставьте это занятие. Если вам не везет, поищите работу. Ну, отложите же ваш противный револьвер и давайте потолкуем об этом. Прежде всего вам необходимо найти работу.
— В этом городе ничего не выйдет, — заметил он с горечью. — Я ноги исходил, пытаясь найти здесь заработок. По правде говоря, я был далеко не последним человеком до того... До того, как стал безработным.
Его гневная вспышка была встречена веселым смехом, который пришелся ему по душе, а она, заметив это, постаралась использовать удобный момент.
Отойдя от двери, она направилась прямо к буфету.
— Расскажите мне обо всем подробно, пока я найду что-нибудь в буфете. Что вы пьете? Виски?
— Да, мэм, — сказал он, шагнув за нею, но все еще сжимая в руке револьвер и нерешительно поглядывая на открытую и никем не охраняемую дверь.
Она налила в стакан виски.
— Я обещала выпить с вами, — сказала она медленно, — но я не люблю виски. Я... я предпочитаю херес...
Она подняла бутылку с хересом, как бы спрашивая у него позволения.
— Конечно, виски — напиток для мужчин. Признаться, мне не нравится, когда женщина пьет виски. Другое дело — вино.
Она чокнулась с ним, глядя на него томно и ласково.
— За ваши успехи! Желаю вам найти хорошую работу...
Вдруг она замолчала, увидев, что на лице его выразилось отвращение и удивление. Он поставил стакан, отпив один только глоток.
— В чем дело? — спросила она озабоченно. — Вам не нравятся виски? Может, я ошиблась?
— Странный виски! Пахнет дымом...
— Ах, какая я глупая! Я дала вам шотландский, а вы, конечно, привыкли к нашему. Давайте переменю.
С почти материнской заботливостью она переменила стакан и нашла нужную бутылку.
— Ну, а этот вам нравится?
— Да, мэм. Он не пахнет дымом. Настоящий первосортный виски. У меня целую неделю капли во рту не было. Этот виски маслянистый. Сразу видно, что без всяких примесей.
— Вы много пьете?
Это был полувопрос, полувызов.
— Нет, мэм, не сказал бы. Прежде бывало, что я изрядно выпивал, но это случалось очень редко... Иной раз добрая рюмка виски приходится очень кстати — вот как сейчас. Ну, а теперь, мэм, благодарю вас за доброту, мне пора.
Однако мисс Сетлиф не хотелось так скоро отпустить своего вора. Нельзя сказать, чтобы ее увлекала романтика этого приключения, — она была для этого слишком уравновешенной женщиной. Но в нем было что-то необычное, волнующее, и это занимало ее. Кроме того, она теперь знала, что ей нечего опасаться. Этот человек, несмотря на свою тяжелую челюсть и суровые глаза, был удивительно послушен. И где-то глубоко в ее сознании мелькала мысль о восхищении и изумлении знакомых, когда они узнают... Жаль было упустить такой случай...
— Вы так и не объяснили, почему для вас ограбить — это значит взять то, что вам причитается, — сказала она. — Присядьте вот сюда, к столу, и
расскажите об этом.
Она придвинула себе стул, а незнакомца усадила напротив. Настороженность, видимо, не покидала его: глаза его зорко поглядывали
вокруг, возвращаясь к женщине с затаенным восхищением, но останавливались на ее лице лишь ненадолго, а когда она говорила, он больше прислушивался к другим звукам, чем к ее голосу. Он ни на минуту не забывал о револьвере, который лежал на углу стола между ними, повернутый рукояткой к его правой руке.
Он был в чужом, незнакомом ему доме. Этот сын Запада, уши и глаза которого были всегда настороже, когда он смело рыскал по лесам и равнинам, не знал, что под столом, около ноги его собеседницы, находилась кнопка электрического звонка. Он никогда и не слышал о такой выдумке, его бдительность и осторожность здесь были бессильны.
— Видите ли, мисс, — начал он, отвечая на ее настойчивый вопрос, — старик Сетлиф когда-то надул меня в одном деле и разорил дотла. Это была грязная махинация, и она удалась ему. Для тех, у кого в кармане сотни миллионов, все законно, им все сходит с рук. Я не хнычу и не думаю мстить вашему папаше. Он никогда не слышал обо мне и, конечно, не знает, что сделал меня нищим. Ведь он — важная персона и орудует миллионами, где ему слышать о такой мелкой сошке, как я? Он делец. К его услугам сотни разных специалистов, которые думают и работают за него. Я слышал, что некоторые из них получают больше жалованья, чем президент Соединенных Штатов. А я только один из тех тысяч, которых разорил ваш «па».
Понимаете, мэм, у меня было маленькое предприятие с гидравлической установкой в одну лошадиную силу. Но, когда Сетлиф и его компаньоны забрали в свои руки все Айдахо, реорганизовали плавильный трест, завладели всеми земельными участками и поставили большую гидравлическую установку у Туин Пайнс, я, конечно, прогорел, не выручив даже денег, вложенных в дело. Меня выбросили за борт. И вот сегодня ночью, не имея ни гроша и зная, как нуждается мой приятель, я решил зайти сюда и немного пообчистить вашего папашу. Мне очень нужны деньги, так что, если я отберу у него то, что мне причитается, греха тут большого нет.
— Если даже то, что вы сказали, правда, — возразила мисс Сетлиф, — все же грабеж остается грабежом. И это никак не послужило бы вам
оправданием на суде.
— Знаю, — кротко согласился он. — То, что справедливо, не всегда законно. И вот поэтому-то я так неспокойно сижу здесь и разговариваю с
вами. Это вовсе не значит, что мне не по душе ваше общество. Нет, вы мне очень нравитесь, но мне никак нельзя угодить в лапы полиции. Я знаю, что они со мной сделают! Вот на прошлой неделе одного парня осудили на пять лет только за то, что он на улице стащил у прохожего два доллара восемьдесят пять центов. Я сам читал об этом в газете. В тяжелые времена, когда нет работы, люди становятся отчаянными. А те, у кого можно поживиться, тоже ожесточаются и срывают зло на всяком, кто попадется им в руки. Если бы меня сейчас схватили, то меньше чем десятью годами мне никак не отделаться. Поэтому я и хочу поскорее убраться отсюда.
— Нет, подождите, — она жестом пыталась удержать его и одновременно сняла ногу с кнопки звонка, которую время от времени нажимала, — вы даже не сказали мне, как вас зовут.
После минутного колебания он сказал:
— Называйте меня Дэйвом...
— Ну, так вот... Дэйв... — она засмеялась с милым смущением, — нужно что-нибудь сделать для вас. Вы еще молоды и впервые пошли по плохой дороге. Если вы и впредь будете брать все, что, по вашему мнению, вам причитается, то потом вы начнете брать и то, что вам наверняка не причитается. А вы знаете, каков бывает конец. Давайте-ка лучше подыщем вам честное занятие.
— Мне нужны деньги, и нужны сейчас! — ответил он упрямо. — Они не для меня, а для приятеля, о котором я вам говорил. Он в беде, его нужно выручить поскорее, или он пропал.
— Я могу подыскать вам место, — быстро сказала она. — А что касается вашего приятеля... Знаете что? Я одолжу вам деньги, и вы их пошлете ему. Отдадите мне потом из вашего жалованья...
— Долларов триста хватило бы, — медленно сказал он. — Да, с тремя сотнями он выпутается. За это и еще за харчи и несколько центов на табак я готов работать год не покладая рук.
— Ах, вы курите? А я и не подумала об этом.
Она протянула руку над револьвером к его руке, указывая на характерные желтые пятна на его пальцах, и одновременно измерила взглядом расстояние до оружия. Ей страстно хотелось быстрым движением схватить револьвер. Она была уверена, что сможет сделать это, и все же не решалась. В конце концов она сдержала себя и убрала руку.
— Вам хочется курить?
— До смерти.
— Курите, пожалуйста, я не возражаю. Мне даже нравится, когда курят — сигареты, конечно.
Левой рукой он достал из бокового кармана клочок измятой папиросной бумаги и положил его возле правой руки, рядом с револьвером. Снова полез в карман и высыпал на бумажку щепотку крупного бурого табаку. Затем, положив обе руки на револьвер, начал свертывать папиросу.
— Вы так держитесь за этот отвратительный револьвер, как будто боитесь меня, — задорно сказала она.
— Вас не боюсь, мэм, но все-таки чуточку неспокоен...
— А я вот не побоялась вас.
— Вы же ничем не рисковали.
— А жизнью? — возразила она.
— Да, правда, — быстро согласился он. — И все-таки не испугались! Может быть, я чересчур осторожен.
— Я не сделаю вам ничего плохого. — Говоря это и устремив на него серьезный и искренний взгляд, она в то же время ногой снова нажала кнопку электрического звонка. — Я вижу, вы плохо разбираетесь в людях. Особенно в женщинах. Я пытаюсь убедить вас бросить преступную жизнь и хочу найти вам честное занятие, а вы...
Ему стало совестно.
— Прошу прощения, мэм, — сказал он, — пожалуй, моя подозрительность не делает мне чести.
Сняв правую руку с револьвера, он закурил, потом опустил ее на колени.
— Благодарю вас за доверие, — сказала она чуть слышно и, отведя глаза от револьвера, еще энергичнее нажала кнопку звонка.
— А эти триста долларов, — начал он, — я могу сегодня же отправить по телеграфу на Запад. За них я согласен работать целый год, получая только на харчи.
— Вы заработаете больше. Я обещаю вам не меньше семидесяти пяти долларов в месяц. Вы умеете ходить за лошадьми?
Его лицо прояснилось, а в глазах сверкнули огоньки.
— Ну вот, поступайте на службу ко мне или к моему отцу — это все равно, слуг обычно нанимаю я. Мне нужен второй кучер...
— Носить ливрею? — резко перебил он, и презрение свободного сына Запада послышалось в его голосе и выразилось в усмешке.
Она снисходительно улыбнулась.
— Значит, это вам не подойдет. Дайте подумать... Вы умеете объезжать жеребцов?
Он кивнул головой.
— У нас есть племенной завод, и там найдется работа для такого человека, как вы. Согласны?
— Согласен ли, мэм? — В его голосе звучали благодарность и восторг. — Скажите, где это. Я готов начать хоть завтра. И одно могу обещать вам,
мэм: вы никогда не пожалеете, что помогли Хьюги Люку в беде.
— Вы, кажется, назвали себя Дэйвом? — сказала она с легким упреком.
— Да, мэм, простите, что я соврал. Мое настоящее имя Хьюги Люк. И если вы укажете мне, где находится ваш племенной завод, и дадите денег на проезд, я утром сразу отправлюсь туда.
Во время этого разговора она продолжала непрерывно нажимать кнопку звонка. Она давала разные сигналы: три коротких звонка и один длинный, два оротких и длинный и, наконец, пять звонков подряд. Затем, после ряда коротких звонков, она непрерывно звонила целых три минуты. И то мысленно упрекала глупого заспавшегося дворецкого, то сомневалась в исправности звонка.
— Я так рада, — сказала она, — так рада, что вы согласны! Это можно будет устроить без особых хлопот. А теперь разрешите мне сходить наверх закошельком.
И, увидев, что в его глазах мелькнуло сомнение, она быстро добавила:
— Я же доверяю вам триста долларов!
— Я верю вам, мэм, — почтительно ответил он. — Но просто не могу справиться со своими нервами.
— Значит, я могу сходить наверх за деньгами?
Прежде чем он успел ответить, она услышала отдаленный легкий шум. Она узнала скрип двери в буфетной, но он был так слаб — скорее легкое колебание воздуха, чем звук: она бы и не услыхала его, если бы не ждала его с таким напряжением. Однако его услышал и Хьюги Люк.
— Что это? — спросил он с тревогой.
Вместо ответа она мгновенно протянула левую руку и схватила револьвер. Ее движение было полной неожиданностью для Люка, и женщина рассчитывала на это. В следующий момент его рука коснулась пустого места, где прежде лежало оружие.
— Сядьте! — скомандовала она резким голосом, который он даже не сразу узнал. — Не двигайтесь! Руки на стол!
Она помнила, как он держал револьвер, и урок пошел ей на пользу. Вместо того чтобы держать тяжелый револьвер в вытянутой руке, она оперлась локтем о стол и целилась не в голову, а прямо в грудь. А он сидел спокойно и подчинялся ее приказаниям, видя, что нет ни малейшей возможности выбить у нее из рук револьвер, а надеяться на промах тоже бессмысленно. Он видел, что ни револьвер, ни рука не дрожат, и хорошо представлял себе размеры дыры, которую оставляют пули с мягким кончиком. Он следил не за женщиной, а за курком, который приподнялся оттого, что она пальцем слегка нажала спуск.
— Пожалуй, надо предупредить вас, что у него очень тонкая нарезка. Не нажимайте так сильно, а то вы просверлите во мне дыру величиной с грецкий орех.
Она немного опустила курок.
— Вот так лучше, — заметил он. — А еще лучше опустить совсем. Видите, как он послушен. Если потребуется, то быстрый и легкий нажим поднимет и опустит его, на вашем зеркальном полу будет хорошая каша.
Дверь за его спиной открылась, и он услышал, что кто-то вошел в комнату. Но он не сделал ни малейшего движения, он только посмотрел на
женщину и увидел совсем другое лицо: жестокое, холодное, безжалостное и все же удивительно красивое. Глаза ее тоже стали суровыми и сверкали холодным огнем.
— Томас, — приказала она, — вызовите по телефону полицию. Почему вы так долго не приходили?
— Я пришел, как только услышал звонок, мадам.
Вор ни на минуту не отрывал от нее глаз, и она тоже смотрела на него в упор, но при упоминании о звонке она заметила, что в его глазах
мелькнуло недоумение.
— Простите, мадам, — сказал дворецкий, — не лучше ли будет мне взять револьвер и разбудить слуг!
— Нет, звоните в полицию. Я сама задержу здесь этого человека. Идите и действуйте быстро!
Дворецкий, шлепая ночными туфлями, вышел из комнаты, а мужчина и женщина продолжали сидеть, не сводя глаз друг с друга. Она испытывала острое наслаждение при мысли о будущих восторженных похвалах всех ее знакомых, она уже видела заметки в светской хронике газет о молодой, прекрасной мисс Сетлиф, которая одна задержала вооруженного грабителя. Она была уверена, что это вызовет настоящую сенсацию!
— Когда вам вынесут в суде тот приговор, о котором вы говорили, — сказала она холодно, — у вас будет достаточно времени поразмыслить над тем, какую вы сделали глупость, посягнув на чужое имущество и угрожая женщине оружием. У вас будет достаточно времени, чтобы на всю жизнь запомнить этот урок. Теперь скажите правду: ведь у вас нет никакого друга, который нуждается в вашей помощи? И все, что вы мне говорили, — ложь?
Он молчал, и в его глазах, устремленных на нее, ничего нельзя было прочесть. В эту минуту словно какой-то туман заслонил от него женщину, и
он-видел не ее, а залитые солнцем просторы Запада, где мужчины и женщины нравственно были неизмеримо выше этих растленных жителей прогнивших городов Востока.
— Что же вы молчите? Почему не выдумываете что-нибудь еще? Почему не попросите, чтобы я вас отпустила?
— Я бы попросил, — ответил он, облизывая пересохшие губы. — Я бы попросил, если бы...
— Если бы что? — спросила она повелительно.
— Я все думаю о словечке, которое вы мне напомнили... Я попросил бы вас отпустить меня, если бы вы были порядочной женщиной.
Она побледнела.
— Будьте осторожнее! — предупредила она.
— Да у вас не хватит духу убить меня! — он презрительно усмехнулся. — Наш мир — прегнусное место, если в нем разгуливают люди вроде вас, но он, мне думается, не так низко пал, чтобы позволить вам безнаказанно продырявить меня. Вы дрянная женщина, но беда ваша в том, что вы слабы.
Убить человека не так уж трудно, но вы не посмеете сделать это. У вас не хватит духу.
— Осторожнее выражайтесь! — повторила она. — Предупреждаю вас, дело плохо кончится. От меня зависит, будет ли вам вынесен приговор суровый или мягкий.
— И что это за бог, — воскликнул он неожиданно, — если он позволяет таким, как вы, безнаказанно делать подлости! Не понимаю, зачем ему так зло издеваться над бедным человечеством... Если бы я был богом...
Его рассуждения были прерваны появлением дворецкого.
— Что-то случилось с телефоном, мадам, — сообщил он, — проводаповреждены или что другое. Станция не отвечает.
— Так разбудите кого-нибудь из слуг, — приказала она. — Пошлите за полицией, а затем возвращайтесь сюда.
И они снова остались вдвоем.
— Не ответите ли вы мне на один вопрос, мэм? — сказал Люк. — Ваш слуга говорил что-то о звонке. Я все время следил за вами и не видел,
чтобы вы дотронулись до звонка.
— Он под столом, глупый вы человек! Я нажимала его ногой.
— Благодарю вас, мэм. Мне казалось, что я уже встречал людей вроде вас, и теперь я в этом убежден. Я доверился вам и открыл вам душу, а вы все время подло меня обманывали.
Она пренебрежительно засмеялась.
— Продолжайте. Говорите, что хотите. Это очень занятно.
— Вы строили мне глазки, притворялись доброй и милой и, пользуясь тем, что носите юбку, а не брюки, провели меня. И все это время ногой
нажимали кнопку звонка! Что ж, и в этом есть кое-какое утешение. Я предпочитаю оставаться бедным Хьюги Люком и десять лет сидеть в тюрьме, чем быть в вашей шкуре. Таким женщинам, как вы, мэм, место в аду!
Воцарилось молчание, во время которого мужчина не сводил с женщины глаз. Он, казалось, изучал ее и принимал какое-то решение.
— Продолжайте, — настаивала она, — скажите еще что-нибудь.
— Да, мэм, скажу. Обязательно скажу. Вы знаете, что я собираюсь сделать? Я поднимусь со стула и пойду к двери. Я отнял бы у вас револьвер, но вы можете сделать глупость и спустить курок. Ладно, оставлю его вам! А жаль, револьвер хороший. Да, так я пойду прямо к двери. И вы не будете стрелять. Чтобы убить человека, необходимо мужество, а у вас его нет. Ну, теперь приготовьтесь и посмотрим, сможете ли вы выстрелить. Я не причиню вам никакого вреда и уйду через эту дверь. Я ухожу.
Не спуская с нее глаз, он оттолкнул стул и встал. Курок наполовину поднялся. Она смотрела на револьвер, и он тоже.
— Нажимайте сильнее, — посоветовал он, — курок еще и до половины не дошел. Ну-ка, попробуйте убить человека, сделайте в нем дыру величиной с кулак, чтобы его мозг брызнул на ваш пол. Вот что значит убить человека.
Курок поднимался толчками, но медленно. Человек повернулся спиной и не спеша пошел к двери. Она подняла револьвер, целясь Люку в спину. Дважды курок поднимался, но нерешительно опускался вниз.
У двери Люк еще раз повернулся, прежде чем уйти. Презрительно усмехаясь, он тихо, с расстановкой, произнес отвратительное ругательство,вложив в него всю свою ненависть к этой женщине.
УБИТЬ ЧЕЛОВЕКА
Рассказ
Перевод с английского Н. Емельяниковой
Дом освещали только тускло мерцавшие ночники, но она уверенно ходила по хорошо знакомым большим комнатам и просторным залам, тщетно разыскивая недочитанную книгу стихов, которую накануне куда-то положила и о которой вспомнила только теперь. Войдя в гостиную, она зажгла свет. Он озарил ее фигуру в легком домашнем платье из бледно-розового шелка, отделанном кружевами, в которых тонули ее обнаженные плечи и шея. Несмотря на поздний час, на ее пальцах все еще сверкали кольца, а пышные золотистые волосы были уложены в прическу. Женщина была очень хороша собой и грациозна. На тонко очерченном овальном лице с алыми губами и нежным румянцем светились голубые глаза, изменчивые, как хамелеон: они то широко раскрывались с выражением девичьей невинности, то становились жестокими, серыми и холодными, а порой в них вспыхивало что-то дикое, властное и упрямое.
Она погасила свет в гостиной и прошла через вестибюль, направляясь в другую комнату. У двери остановилась: что-то заставило ее насторожиться. До ее слуха донесся какой-то звук, легкий шорох, словно там кто-то двигался. Она могла бы поклясться, что ничего не слышала, а между тем ей почему-то было не по себе. Ночная тишина была нарушена. Женщина спрашивала себя, кто из слуг мог в такой час бродить по комнатам? Конечно, не дворецкий: он только в особых случаях изменял своей привычке рано ложиться спать. И не горничная, которую она отпустила на весь вечер.
Проходя мимо столовой, она увидела, что дверь закрыта. Зачем она отворила ее и вошла, она и сама не знала. Может быть, она инстинктивно
чувствовала, что именно отсюда донеслись звуки, встревожившие ее. В комнате было темно, но она ощупью отыскала выключатель и повернула его. Когда вспыхнул свет, она отступила к двери и негромко ахнула.
Прямо перед ней, около выключателя, прижавшись к стене, стоял какой-то мужчина, направив на нее револьвер. Несмотря на испуг, женщина успела заметить, что револьвер черного цвета и очень длинный. «Кольт», — подумала она. Человек был среднего роста, плохо одет, его темное от загара лицо с карими глазами казалось совершенно спокойным. Револьвер не дрожал в полусогнутой руке и был направлен прямо ей в грудь.
— Ах, извините, — сказала она. — Вы напугали меня. Что вам угодно?
— Мне угодно поскорее выбраться отсюда, — ответил он, насмешливо кривя губы. — Я вроде как заблудился в ваших апартаментах, и если вы будете так добры показать мне выход, я не причиню вам никаких неприятностей и немедленно уберусь.
— А как вы сюда попали? — спросила она, и в ее голосе послышались резкие ноты, как у человека, привыкшего повелевать.
— Просто хотел вас ограбить, мисс, вот и все. Я забрался сюда, чтобы посмотреть, что можно взять. Я был уверен, что вас нет дома, потому что
видел, как вы садились в машину со стариком. Это, верно, ваш папаша, а вы мисс Сетлиф?
Мисс Сетлиф заметила его ошибку, оценила бесхитростный комплимент и решила оставить незнакомца в заблуждении.
— Кто вам сказал, что я мисс Сетлиф? — спросила она.
— Это дом старого Сетлифа?
Она утвердительно кивнула головой.
— А я и не знал, что у него есть дочь. Ну, а теперь если это вас не затруднит, покажите мне, как выйти отсюда, и я буду вам очень признателен.
— С какой стати? Ведь вы грабитель, взломщик.
— Не будь я зеленым новичком в этом деле, я просто снял бы с ваших рук кольца и не стал бы с вами церемониться, — сказал он. — Но я пришел обчистить старого Сетлифа, а не грабить женщин. Если вы отойдете от двери, я, пожалуй, и сам найду дорогу.
Мисс Сетлиф была сообразительна. Она сразу поняла, что этого человека ей бояться нечего. Ясно, что он не профессиональный преступник и, судя по его произношению, не городской житель. На нее даже как будто пахнуло свежим воздухом необъятных степных просторов.
— А если я закричу? — полюбопытствовала она. — Если стану звать на помощь? Разве вы способны застрелить меня?.. Женщину?
Она заметила мелькнувшее в его темных глазах выражение растерянности.
Он ответил медленно, задумчиво, как бы решая трудную задачу:
— Пожалуй, тогда я придушил бы или покалечил вас.
— Женщину?
— Я был бы вынужден так поступить, — ответил он, и она увидела, как сурово сжались его губы. — Конечно, вы только слабая женщина, но, видите ли, мисс, мне никак нельзя попасть в тюрьму. Никак нельзя! Мой друг ждет меня на Западе. Он попал в беду, и я должен выручить его. Думаю, я сумел бы придушить вас, не причинив особой боли.
Она смотрела на него во все глаза, с детским любопытством.
— Я еще никогда не видела грабителя, — пояснила она, — и вы представить себе не можете, как мне интересно говорить с вами.
— Я не грабитель, мисс... То есть не настоящий, — поспешил он добавить, увидев, что она смотрит на него с ироническим недоверием. — Да,
конечно, так можно подумать... раз я забрался в чужой дом... Но за такое дело я взялся впервые. Мне до зарезу нужны деньги. И, кроме того, я,
собственно, беру то, что мне причитается.
— Не понимаю. — Она ободряюще улыбнулась. — Вы пришли грабить, а грабить — это значит брать то, что вам не принадлежит.
— Это и так и не так... Однако мне, пожалуй, пора уходить.
Он шагнул к двери, но женщина преградила ему путь. И какая это была обольстительная преграда! Он протянул левую руку, словно желая схватить ее, но остановился в нерешительности. Видно было, что его покорила ее кротость и женственность.
— Вот видите, — сказала она торжествующе, — я знала, что вы меня не тронете!
Незнакомец был в явном замешательстве.
— Я никогда в жизни не обижал женщин, — объяснил он. — И решиться на это мне нелегко. Но если вы закричите, я буду вынужден...
— Останьтесь еще на несколько минут, — настаивала она. — Мы поговорим. Это так интересно. — Я хочу, чтобы вы объяснили, почему грабить — значит брать то, что вам причитается.
Он смотрел на нее с восхищением.
— Я всегда думал, что женщины боятся грабителей, — признался он, — но вы, видно, не из таких!
Она весело засмеялась.
— Воры бывают разные, знаете ли! Я вас не боюсь, потому что вижу: вы не из тех, кто способен обидеть женщину. Давайте поболтаем. Нас никто не потревожит. Я одна дома. Мой отец уехал с ночным поездом в Нью-Йорк, слуги все спят. Хотелось бы угостить вас чем-нибудь — ведь женщины всегда угощают ужином грабителей, которых они задерживают, так по крайней мере бывает в романах. Но я не знаю, где найти еду. Может, хотите чего-нибудь выпить?
Он стоял в нерешительности и ничего не отвечал; но она без труда заметила, что все больше нравится ему.
— Боитесь? — спросила она. — Я не отравлю вас, честное слово. Чтобы убедить вас в этом, я сама выпью вместе с вами.
— Вы удивительно славная девчонка! — воскликнул он, впервые опустив револьвер. — Теперь уж я никогда не поверю, что городские женщины трусливы. Вот вы — такая слабая, маленькая женщина, а храбрости хоть отбавляй! А главное — так доверчивы! Много ли найдется женщин или даже мужчин, которые спокойно разговаривали бы с вооруженным грабителем?
Она улыбнулась, польщенная комплиментом, но ее лицо стало серьезно, когда она снова заговорила:
— Это потому, что вы мне понравились. Вы кажетесь вполне порядочным человеком, и вас трудно принять за грабителя. Оставьте это занятие. Если вам не везет, поищите работу. Ну, отложите же ваш противный револьвер и давайте потолкуем об этом. Прежде всего вам необходимо найти работу.
— В этом городе ничего не выйдет, — заметил он с горечью. — Я ноги исходил, пытаясь найти здесь заработок. По правде говоря, я был далеко не последним человеком до того... До того, как стал безработным.
Его гневная вспышка была встречена веселым смехом, который пришелся ему по душе, а она, заметив это, постаралась использовать удобный момент.
Отойдя от двери, она направилась прямо к буфету.
— Расскажите мне обо всем подробно, пока я найду что-нибудь в буфете. Что вы пьете? Виски?
— Да, мэм, — сказал он, шагнув за нею, но все еще сжимая в руке револьвер и нерешительно поглядывая на открытую и никем не охраняемую дверь.
Она налила в стакан виски.
— Я обещала выпить с вами, — сказала она медленно, — но я не люблю виски. Я... я предпочитаю херес...
Она подняла бутылку с хересом, как бы спрашивая у него позволения.
— Конечно, виски — напиток для мужчин. Признаться, мне не нравится, когда женщина пьет виски. Другое дело — вино.
Она чокнулась с ним, глядя на него томно и ласково.
— За ваши успехи! Желаю вам найти хорошую работу...
Вдруг она замолчала, увидев, что на лице его выразилось отвращение и удивление. Он поставил стакан, отпив один только глоток.
— В чем дело? — спросила она озабоченно. — Вам не нравятся виски? Может, я ошиблась?
— Странный виски! Пахнет дымом...
— Ах, какая я глупая! Я дала вам шотландский, а вы, конечно, привыкли к нашему. Давайте переменю.
С почти материнской заботливостью она переменила стакан и нашла нужную бутылку.
— Ну, а этот вам нравится?
— Да, мэм. Он не пахнет дымом. Настоящий первосортный виски. У меня целую неделю капли во рту не было. Этот виски маслянистый. Сразу видно, что без всяких примесей.
— Вы много пьете?
Это был полувопрос, полувызов.
— Нет, мэм, не сказал бы. Прежде бывало, что я изрядно выпивал, но это случалось очень редко... Иной раз добрая рюмка виски приходится очень кстати — вот как сейчас. Ну, а теперь, мэм, благодарю вас за доброту, мне пора.
Однако мисс Сетлиф не хотелось так скоро отпустить своего вора. Нельзя сказать, чтобы ее увлекала романтика этого приключения, — она была для этого слишком уравновешенной женщиной. Но в нем было что-то необычное, волнующее, и это занимало ее. Кроме того, она теперь знала, что ей нечего опасаться. Этот человек, несмотря на свою тяжелую челюсть и суровые глаза, был удивительно послушен. И где-то глубоко в ее сознании мелькала мысль о восхищении и изумлении знакомых, когда они узнают... Жаль было упустить такой случай...
— Вы так и не объяснили, почему для вас ограбить — это значит взять то, что вам причитается, — сказала она. — Присядьте вот сюда, к столу, и
расскажите об этом.
Она придвинула себе стул, а незнакомца усадила напротив. Настороженность, видимо, не покидала его: глаза его зорко поглядывали
вокруг, возвращаясь к женщине с затаенным восхищением, но останавливались на ее лице лишь ненадолго, а когда она говорила, он больше прислушивался к другим звукам, чем к ее голосу. Он ни на минуту не забывал о револьвере, который лежал на углу стола между ними, повернутый рукояткой к его правой руке.
Он был в чужом, незнакомом ему доме. Этот сын Запада, уши и глаза которого были всегда настороже, когда он смело рыскал по лесам и равнинам, не знал, что под столом, около ноги его собеседницы, находилась кнопка электрического звонка. Он никогда и не слышал о такой выдумке, его бдительность и осторожность здесь были бессильны.
— Видите ли, мисс, — начал он, отвечая на ее настойчивый вопрос, — старик Сетлиф когда-то надул меня в одном деле и разорил дотла. Это была грязная махинация, и она удалась ему. Для тех, у кого в кармане сотни миллионов, все законно, им все сходит с рук. Я не хнычу и не думаю мстить вашему папаше. Он никогда не слышал обо мне и, конечно, не знает, что сделал меня нищим. Ведь он — важная персона и орудует миллионами, где ему слышать о такой мелкой сошке, как я? Он делец. К его услугам сотни разных специалистов, которые думают и работают за него. Я слышал, что некоторые из них получают больше жалованья, чем президент Соединенных Штатов. А я только один из тех тысяч, которых разорил ваш «па».
Понимаете, мэм, у меня было маленькое предприятие с гидравлической установкой в одну лошадиную силу. Но, когда Сетлиф и его компаньоны забрали в свои руки все Айдахо, реорганизовали плавильный трест, завладели всеми земельными участками и поставили большую гидравлическую установку у Туин Пайнс, я, конечно, прогорел, не выручив даже денег, вложенных в дело. Меня выбросили за борт. И вот сегодня ночью, не имея ни гроша и зная, как нуждается мой приятель, я решил зайти сюда и немного пообчистить вашего папашу. Мне очень нужны деньги, так что, если я отберу у него то, что мне причитается, греха тут большого нет.
— Если даже то, что вы сказали, правда, — возразила мисс Сетлиф, — все же грабеж остается грабежом. И это никак не послужило бы вам
оправданием на суде.
— Знаю, — кротко согласился он. — То, что справедливо, не всегда законно. И вот поэтому-то я так неспокойно сижу здесь и разговариваю с
вами. Это вовсе не значит, что мне не по душе ваше общество. Нет, вы мне очень нравитесь, но мне никак нельзя угодить в лапы полиции. Я знаю, что они со мной сделают! Вот на прошлой неделе одного парня осудили на пять лет только за то, что он на улице стащил у прохожего два доллара восемьдесят пять центов. Я сам читал об этом в газете. В тяжелые времена, когда нет работы, люди становятся отчаянными. А те, у кого можно поживиться, тоже ожесточаются и срывают зло на всяком, кто попадется им в руки. Если бы меня сейчас схватили, то меньше чем десятью годами мне никак не отделаться. Поэтому я и хочу поскорее убраться отсюда.
— Нет, подождите, — она жестом пыталась удержать его и одновременно сняла ногу с кнопки звонка, которую время от времени нажимала, — вы даже не сказали мне, как вас зовут.
После минутного колебания он сказал:
— Называйте меня Дэйвом...
— Ну, так вот... Дэйв... — она засмеялась с милым смущением, — нужно что-нибудь сделать для вас. Вы еще молоды и впервые пошли по плохой дороге. Если вы и впредь будете брать все, что, по вашему мнению, вам причитается, то потом вы начнете брать и то, что вам наверняка не причитается. А вы знаете, каков бывает конец. Давайте-ка лучше подыщем вам честное занятие.
— Мне нужны деньги, и нужны сейчас! — ответил он упрямо. — Они не для меня, а для приятеля, о котором я вам говорил. Он в беде, его нужно выручить поскорее, или он пропал.
— Я могу подыскать вам место, — быстро сказала она. — А что касается вашего приятеля... Знаете что? Я одолжу вам деньги, и вы их пошлете ему. Отдадите мне потом из вашего жалованья...
— Долларов триста хватило бы, — медленно сказал он. — Да, с тремя сотнями он выпутается. За это и еще за харчи и несколько центов на табак я готов работать год не покладая рук.
— Ах, вы курите? А я и не подумала об этом.
Она протянула руку над револьвером к его руке, указывая на характерные желтые пятна на его пальцах, и одновременно измерила взглядом расстояние до оружия. Ей страстно хотелось быстрым движением схватить револьвер. Она была уверена, что сможет сделать это, и все же не решалась. В конце концов она сдержала себя и убрала руку.
— Вам хочется курить?
— До смерти.
— Курите, пожалуйста, я не возражаю. Мне даже нравится, когда курят — сигареты, конечно.
Левой рукой он достал из бокового кармана клочок измятой папиросной бумаги и положил его возле правой руки, рядом с револьвером. Снова полез в карман и высыпал на бумажку щепотку крупного бурого табаку. Затем, положив обе руки на револьвер, начал свертывать папиросу.
— Вы так держитесь за этот отвратительный револьвер, как будто боитесь меня, — задорно сказала она.
— Вас не боюсь, мэм, но все-таки чуточку неспокоен...
— А я вот не побоялась вас.
— Вы же ничем не рисковали.
— А жизнью? — возразила она.
— Да, правда, — быстро согласился он. — И все-таки не испугались! Может быть, я чересчур осторожен.
— Я не сделаю вам ничего плохого. — Говоря это и устремив на него серьезный и искренний взгляд, она в то же время ногой снова нажала кнопку электрического звонка. — Я вижу, вы плохо разбираетесь в людях. Особенно в женщинах. Я пытаюсь убедить вас бросить преступную жизнь и хочу найти вам честное занятие, а вы...
Ему стало совестно.
— Прошу прощения, мэм, — сказал он, — пожалуй, моя подозрительность не делает мне чести.
Сняв правую руку с револьвера, он закурил, потом опустил ее на колени.
— Благодарю вас за доверие, — сказала она чуть слышно и, отведя глаза от револьвера, еще энергичнее нажала кнопку звонка.
— А эти триста долларов, — начал он, — я могу сегодня же отправить по телеграфу на Запад. За них я согласен работать целый год, получая только на харчи.
— Вы заработаете больше. Я обещаю вам не меньше семидесяти пяти долларов в месяц. Вы умеете ходить за лошадьми?
Его лицо прояснилось, а в глазах сверкнули огоньки.
— Ну вот, поступайте на службу ко мне или к моему отцу — это все равно, слуг обычно нанимаю я. Мне нужен второй кучер...
— Носить ливрею? — резко перебил он, и презрение свободного сына Запада послышалось в его голосе и выразилось в усмешке.
Она снисходительно улыбнулась.
— Значит, это вам не подойдет. Дайте подумать... Вы умеете объезжать жеребцов?
Он кивнул головой.
— У нас есть племенной завод, и там найдется работа для такого человека, как вы. Согласны?
— Согласен ли, мэм? — В его голосе звучали благодарность и восторг. — Скажите, где это. Я готов начать хоть завтра. И одно могу обещать вам,
мэм: вы никогда не пожалеете, что помогли Хьюги Люку в беде.
— Вы, кажется, назвали себя Дэйвом? — сказала она с легким упреком.
— Да, мэм, простите, что я соврал. Мое настоящее имя Хьюги Люк. И если вы укажете мне, где находится ваш племенной завод, и дадите денег на проезд, я утром сразу отправлюсь туда.
Во время этого разговора она продолжала непрерывно нажимать кнопку звонка. Она давала разные сигналы: три коротких звонка и один длинный, два оротких и длинный и, наконец, пять звонков подряд. Затем, после ряда коротких звонков, она непрерывно звонила целых три минуты. И то мысленно упрекала глупого заспавшегося дворецкого, то сомневалась в исправности звонка.
— Я так рада, — сказала она, — так рада, что вы согласны! Это можно будет устроить без особых хлопот. А теперь разрешите мне сходить наверх закошельком.
И, увидев, что в его глазах мелькнуло сомнение, она быстро добавила:
— Я же доверяю вам триста долларов!
— Я верю вам, мэм, — почтительно ответил он. — Но просто не могу справиться со своими нервами.
— Значит, я могу сходить наверх за деньгами?
Прежде чем он успел ответить, она услышала отдаленный легкий шум. Она узнала скрип двери в буфетной, но он был так слаб — скорее легкое колебание воздуха, чем звук: она бы и не услыхала его, если бы не ждала его с таким напряжением. Однако его услышал и Хьюги Люк.
— Что это? — спросил он с тревогой.
Вместо ответа она мгновенно протянула левую руку и схватила револьвер. Ее движение было полной неожиданностью для Люка, и женщина рассчитывала на это. В следующий момент его рука коснулась пустого места, где прежде лежало оружие.
— Сядьте! — скомандовала она резким голосом, который он даже не сразу узнал. — Не двигайтесь! Руки на стол!
Она помнила, как он держал револьвер, и урок пошел ей на пользу. Вместо того чтобы держать тяжелый револьвер в вытянутой руке, она оперлась локтем о стол и целилась не в голову, а прямо в грудь. А он сидел спокойно и подчинялся ее приказаниям, видя, что нет ни малейшей возможности выбить у нее из рук револьвер, а надеяться на промах тоже бессмысленно. Он видел, что ни револьвер, ни рука не дрожат, и хорошо представлял себе размеры дыры, которую оставляют пули с мягким кончиком. Он следил не за женщиной, а за курком, который приподнялся оттого, что она пальцем слегка нажала спуск.
— Пожалуй, надо предупредить вас, что у него очень тонкая нарезка. Не нажимайте так сильно, а то вы просверлите во мне дыру величиной с грецкий орех.
Она немного опустила курок.
— Вот так лучше, — заметил он. — А еще лучше опустить совсем. Видите, как он послушен. Если потребуется, то быстрый и легкий нажим поднимет и опустит его, на вашем зеркальном полу будет хорошая каша.
Дверь за его спиной открылась, и он услышал, что кто-то вошел в комнату. Но он не сделал ни малейшего движения, он только посмотрел на
женщину и увидел совсем другое лицо: жестокое, холодное, безжалостное и все же удивительно красивое. Глаза ее тоже стали суровыми и сверкали холодным огнем.
— Томас, — приказала она, — вызовите по телефону полицию. Почему вы так долго не приходили?
— Я пришел, как только услышал звонок, мадам.
Вор ни на минуту не отрывал от нее глаз, и она тоже смотрела на него в упор, но при упоминании о звонке она заметила, что в его глазах
мелькнуло недоумение.
— Простите, мадам, — сказал дворецкий, — не лучше ли будет мне взять револьвер и разбудить слуг!
— Нет, звоните в полицию. Я сама задержу здесь этого человека. Идите и действуйте быстро!
Дворецкий, шлепая ночными туфлями, вышел из комнаты, а мужчина и женщина продолжали сидеть, не сводя глаз друг с друга. Она испытывала острое наслаждение при мысли о будущих восторженных похвалах всех ее знакомых, она уже видела заметки в светской хронике газет о молодой, прекрасной мисс Сетлиф, которая одна задержала вооруженного грабителя. Она была уверена, что это вызовет настоящую сенсацию!
— Когда вам вынесут в суде тот приговор, о котором вы говорили, — сказала она холодно, — у вас будет достаточно времени поразмыслить над тем, какую вы сделали глупость, посягнув на чужое имущество и угрожая женщине оружием. У вас будет достаточно времени, чтобы на всю жизнь запомнить этот урок. Теперь скажите правду: ведь у вас нет никакого друга, который нуждается в вашей помощи? И все, что вы мне говорили, — ложь?
Он молчал, и в его глазах, устремленных на нее, ничего нельзя было прочесть. В эту минуту словно какой-то туман заслонил от него женщину, и
он-видел не ее, а залитые солнцем просторы Запада, где мужчины и женщины нравственно были неизмеримо выше этих растленных жителей прогнивших городов Востока.
— Что же вы молчите? Почему не выдумываете что-нибудь еще? Почему не попросите, чтобы я вас отпустила?
— Я бы попросил, — ответил он, облизывая пересохшие губы. — Я бы попросил, если бы...
— Если бы что? — спросила она повелительно.
— Я все думаю о словечке, которое вы мне напомнили... Я попросил бы вас отпустить меня, если бы вы были порядочной женщиной.
Она побледнела.
— Будьте осторожнее! — предупредила она.
— Да у вас не хватит духу убить меня! — он презрительно усмехнулся. — Наш мир — прегнусное место, если в нем разгуливают люди вроде вас, но он, мне думается, не так низко пал, чтобы позволить вам безнаказанно продырявить меня. Вы дрянная женщина, но беда ваша в том, что вы слабы.
Убить человека не так уж трудно, но вы не посмеете сделать это. У вас не хватит духу.
— Осторожнее выражайтесь! — повторила она. — Предупреждаю вас, дело плохо кончится. От меня зависит, будет ли вам вынесен приговор суровый или мягкий.
— И что это за бог, — воскликнул он неожиданно, — если он позволяет таким, как вы, безнаказанно делать подлости! Не понимаю, зачем ему так зло издеваться над бедным человечеством... Если бы я был богом...
Его рассуждения были прерваны появлением дворецкого.
— Что-то случилось с телефоном, мадам, — сообщил он, — проводаповреждены или что другое. Станция не отвечает.
— Так разбудите кого-нибудь из слуг, — приказала она. — Пошлите за полицией, а затем возвращайтесь сюда.
И они снова остались вдвоем.
— Не ответите ли вы мне на один вопрос, мэм? — сказал Люк. — Ваш слуга говорил что-то о звонке. Я все время следил за вами и не видел,
чтобы вы дотронулись до звонка.
— Он под столом, глупый вы человек! Я нажимала его ногой.
— Благодарю вас, мэм. Мне казалось, что я уже встречал людей вроде вас, и теперь я в этом убежден. Я доверился вам и открыл вам душу, а вы все время подло меня обманывали.
Она пренебрежительно засмеялась.
— Продолжайте. Говорите, что хотите. Это очень занятно.
— Вы строили мне глазки, притворялись доброй и милой и, пользуясь тем, что носите юбку, а не брюки, провели меня. И все это время ногой
нажимали кнопку звонка! Что ж, и в этом есть кое-какое утешение. Я предпочитаю оставаться бедным Хьюги Люком и десять лет сидеть в тюрьме, чем быть в вашей шкуре. Таким женщинам, как вы, мэм, место в аду!
Воцарилось молчание, во время которого мужчина не сводил с женщины глаз. Он, казалось, изучал ее и принимал какое-то решение.
— Продолжайте, — настаивала она, — скажите еще что-нибудь.
— Да, мэм, скажу. Обязательно скажу. Вы знаете, что я собираюсь сделать? Я поднимусь со стула и пойду к двери. Я отнял бы у вас револьвер, но вы можете сделать глупость и спустить курок. Ладно, оставлю его вам! А жаль, револьвер хороший. Да, так я пойду прямо к двери. И вы не будете стрелять. Чтобы убить человека, необходимо мужество, а у вас его нет. Ну, теперь приготовьтесь и посмотрим, сможете ли вы выстрелить. Я не причиню вам никакого вреда и уйду через эту дверь. Я ухожу.
Не спуская с нее глаз, он оттолкнул стул и встал. Курок наполовину поднялся. Она смотрела на револьвер, и он тоже.
— Нажимайте сильнее, — посоветовал он, — курок еще и до половины не дошел. Ну-ка, попробуйте убить человека, сделайте в нем дыру величиной с кулак, чтобы его мозг брызнул на ваш пол. Вот что значит убить человека.
Курок поднимался толчками, но медленно. Человек повернулся спиной и не спеша пошел к двери. Она подняла револьвер, целясь Люку в спину. Дважды курок поднимался, но нерешительно опускался вниз.
У двери Люк еще раз повернулся, прежде чем уйти. Презрительно усмехаясь, он тихо, с расстановкой, произнес отвратительное ругательство,вложив в него всю свою ненависть к этой женщине.
Re: Джек Лондон. Мужское творчество
"Голая правда" попытки комбэка? :DДжек Лондон. Однодневная стоянка
. - А что, если я вернусь к вам? - спросила она.
- Это поставило бы меня, - сказал он, посмотрев на нее с лукавой усмешкой, - в немалое затруднение.
- Я ваша жена. Вы ведь не добивались развода?
- Нет, - задумчиво сказал он. - Всему виной моя небрежность. Я сразу же займусь этим, как только вернусь домой.
Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.
- Я вам больше не нужна, Джон? - Ее голос звучал нежно, прикосновение руки было, как ласка. - А если я скажу вам, что ошиблась? Если я признаюсь, что очень несчастна? И я правда несчастна. Я действительно ошиблась.
В душу Месснера начал закрадываться страх. Он чувствовал, что слабеет под легким прикосновением ее руки. Он уже не был хозяином положения, все его хваленное спокойствие исчезло. Она смотрела на него нежным взором, и суровость этого человека начинала таять. Он видел себя на краю пропасти и не мог бороться с силой, которая толкала его туда.
- Я вернусь к вам, Джон. Вернусь сегодня... сейчас.
Как в тяжелом сне, Месснер старался освободиться от власти этой руки.
Ему казалось, что он слышит нежную, журчащую песнь Лорелей. Как будто где-то вдали играли на рояле и звуки настойчиво проникали в сознание.
Он вскочил с койки, оттолкнул женщину, когда она попыталась обнять его, и отступил к двери. Он был смертельно испуган.
- Я не ручаюсь за себя! - крикнул он.
- Я же вас предупреждала, чтобы вы не теряли самообладания. - Она рассмеялась с издевкой и снова принялась мыть посуду. - Никому вы не нужны. Я просто пошутила. Я счастлива с ним.
Но Месснер не поверил ей. Он помнил, с какой легкостью эта женщина меняла тактику. Сейчас происходит то же самое. Вот оно - завуалированное вымогательство! Она счастлива с другим и сознает свою ошибку. Его самолюбие было удовлетворено. Она хочет вернуться назад, но ему это меньше всего нужно. Незаметно для самого себя он взялся за щеколду...
Думаю эта цитата достойна увековечивания на форуме.... - Мне, собственно говоря, нечего прощать вам, Тереза. Скорее, я должен благодарить вас. Правда, вначале я страдал, но потом ко мне - точно милосердное дыхание весны - пришло ощущение счастья, огромного счастья.
Это было совершенно поразительное открытие....
kjyljy
всегда нравилась " Однодневная стоянка " ! очень достойно и справедливо " Прибой Канака " тоже в тему А вот " Время не ждет " как то прям не так , дауншифтинг какой то Хотя мож просто не поняла
А еще мне нравится " Смок и Малыш "
А еще мне нравится " Смок и Малыш "
Золотая зорька
Перевод Б. Грибанова
Лон Мак-Фейн был несколько раздражен из-за того, что потерял свой кисет, иначе он рассказал бы мне хоть что-нибудь о хижине у Нежданного озера до того, как мы добрались туда. Весь день напролет, вновь и вновь сменяя друг друга, шли мы впереди нарт, утаптывая в снегу тропинку для собак. Это тяжелая работа — утаптывать снег, и она не располагает к болтливости, но все-таки в полдень, когда мы сделали остановку, чтобы сварить кофе, Лон Мак-Фейн мог бы перевести дух и кое-что рассказать мне. Однако он этого не сделал. Нежданное озеро? Для меня это оказалась Нежданная хижина. Я ничего до тех пор о ней не слышал. Признаться, я немного устал. Я все ждал, когда Лон устроит привал на часок, но я был слишком горд, чтобы самому предложить передохнуть или спросить, что он намеревается делать, хотя, между прочим, он служил у меня и я платил ему немалые деньги за то, чтобы он погонял моих собак и выполнял мои приказания. Пожалуй, я и сам был немного раздражен. Он ничего не говорил, а я решил ничего не спрашивать у него, даже если придется идти всю ночь.
Мы наткнулись на хижину совершенно неожиданно для меня. За неделю нашего путешествия мы не встретили ни одной живой души, и что касается меня, то я полагал, что у нас весьма мало шансов встретить кого-нибудь и в предстоящую неделю. И вдруг прямо перед носом оказалась хижина, в окошке пробивается слабый свет, а из трубы вьется дымок.
— Почему же вы мне не сказали?.. — начал я, но Лон прервал меня, проворчав:
— Нежданное озеро... Оно в полумиле отсюда, за небольшой речкой. Это всего-навсего пруд.
— Но эта хижина... кто в ней живет?
— Женщина, — услышал я в ответ.
В ту же минуту Лон постучал в дверь, и женский голос пригласил его войти.
— Вы не встречали за последнее время Дэйва? — спросила она.
— Нет, — небрежно отозвался Лон, — я был в других краях, за Серклом. А Дэйв ведь ушел вверх, к Доусону?
Женщина кивнула, и Лон принялся распрягать собак, а я развязал нарты и перенес спальные мешки в хижину. Хижина представляла собой одну большую комнату, и женщина была здесь одна. Она показала на печку, где кипела вода, и Лон занялся приготовлением ужина, а я открыл мешок с сушеной рыбой и стал кормить собак. Я ожидал, что Лон представит меня хозяйке, и был раздосадован, что он этого не делает, — ведь совершенно очевидно, что они были старыми друзьями.
— Вы ведь Лон Мак-Фейн? — услышал я ее вопрос. — Я припоминаю вас. Последний раз я, кажется, видела вас на пароходе. Я помню...
Она внезапно запнулась, словно увидела нечто ужаснувшее ее. Я понял это по тому страху, который мелькнул у нее в глазах. К моему удивлению, слова и поведение женщины сильно взволновали Лона. На лице у него появилось отчаяние, но голос прозвучал очень сердечно и мягко.
— Последний раз мы с вами виделись в Доусоне, когда отмечался не то юбилей бракосочетания королевы, не то день ее рождения. Разве вы не помните; на реке устраивались гонки на каноэ и были еще гонки на собаках с препятствиями по главной улице?
Ужас исчез из ее глаз, и вся она словно обмякла.
— Ах да, теперь я припоминаю, — сказала она. — И вы выиграли один заплыв.
— Как дела у Дэйва за последнее время? Наверное, напал на новую жилу? — спросил Лон без всякой связи.
Женщина улыбнулась и кивнула, потом, заметив, что я развязал спальный мешок, показала в дальний конец комнаты, где я мог разложить его. Ее собственная койка, я заметил, находилась к другом углу.
— Когда я услышала лай собак, я подумала, что это Дэйв приехал, — сказала она.
Больше она не сказала ни слова и только смотрела, как Лон готовит ужин, и словно прислушивалась, не раздастся ли на тропе лай. Я растянулся на одеялах, курил и ждал. Здесь была какая-то тайна, это я сообразил, но больше ничего не мог понять. Какого черта Лон ничего мне не намекнул до того, как мы приехали? Она не видела, что я разглядываю ее, а я смотрел на ее лицо, и чем дольше я смотрел, тем труднее было отвести глаза. Это было необыкновенно красивое лицо. Я бы сказал, в нем было что-то неземное, оно озарялось каким-то светом, особенным выражением или чем-то, чего «не встретишь ни на суше, ни на море». Страх и ужас совершенно исчезли, и сейчас оно было безмятежно и прекрасно, если словом «безмятежность» можно охарактеризовать то неуловимое и таинственное, что не назовешь ни сиянием, ни озаренностью, ни выражением.
Неожиданно она повернулась, словно впервые заметив мое присутствие.
— Вы видели последнее время Дэйва? — спросила она.
У меня с языка уж готов был сорваться вопрос: «А кто такой Дэйв?» — как вдруг Лон, окутанный дымом от жарящегося сала, кашлянул. Может быть, он закашлялся от дыма, но я воспринял это как намек и проглотил свой вопрос.
— Нет, не видел, — ответил я, — я новый человек в этих краях...
— Вы на самом деле не слышали о Дэйве, о Большом Дэйве Уолше? — прервала она меня.
— Видите ли, — сказал я извиняющимся тоном, — я новичок в этих краях. И жил я большей частью в Низовьях, поближе к Ному.
— Расскажите ему про Дэйва, — обратилась она к Лону.
Лона эта просьба, видимо, вывела из себя, но он принялся рассказывать с той же сердечной и мягкой интонацией, которую я заметил и раньше. Она показалась мне чересчур сердечной и мягкой, и это меня раздражало.
— О, Дэйв — это замечательный парень, — рассказывал Лон. — Настоящий мужчина с ног до головы, а росту в нем шесть футов и четыре дюйма — без башмаков. Слово его нерушимо, что долговое обязательство. И если кто-нибудь попробует утверждать, что Дэйв хоть раз солгал, то он сам лжец. И этому человеку придется иметь дело со мной, конечно, если от него хоть что-нибудь останется после того, как с ним разделается сам Дэйв. Потому что Дэйв — это боец. Да, да, он боец, каких теперь не встретишь! Он добыл гризли с хлопушкой тридцать восьмого калибра. Тот его, правда, немного порвал, но Дэйв знал, на что идет. Он нарочно полез в пещеру, чтобы выкурить оттуда этого гризли. Он ничего не боится. С деньгами он не жмется, а если у него нет денег, так готов поделиться последней рубашкой, последней спичкой. Разве он за три недели не осушил Нежданное озеро и не выкачал из него золота на девяносто тысяч?
Женщина вспыхнула от гордости и закивала. Она с глубочайшим интересом следила за каждым словом рассказчика.
— И должен еще сказать, — продолжал Лон, — что я очень огорчен, что не встретил здесь сегодня Дэйва.
Лон поставил ужин на стол из струганых еловых досок, и мы принялись за еду. Женщина услышала лай собак, пошла к двери и, приоткрыв ее, стала прислушиваться.
— А где Дэйв Уолш? — тихо спросил я.
— Умер, — ответил Лон. — Может быть, в аду. Я не знаю. Заткнитесь.
— Но вы ведь только-что сказали, что надеялись встретить его здесь сегодня? — настаивал я.
— Да заткнитесь вы наконец, — так же тихо отозвался Лон.
Женщина прикрыла дверь и вернулась, а я сидел и размышлял над тем, что человек, только что предложивший мне заткнуться, получает у меня жалованья двести пятьдесят долларов в месяц да еще питание.
Лон взялся мыть посуду, а я курил и наблюдал за женщиной. Она казалась еще обворожительнее, хотя красота ее была удивительной и необычной. Я, не отрываясь, в течение пяти минут смотрел на нее и лишь потом заставил себя вернуться в мир реального и взглянуть на Лона Мак-Фейна. Это дало мне возможность бесспорно сознать тот факт, что женщина тоже существо реальное. Сначала я принял ее за жену Дэйва Уолша, но если, как сказал Лон, Дэйв Уолш умер, то она могла быть только его вдовой.
Мы рано улеглись спать, ибо наутро нам предстоял трудный день. Как только Лон заполз под одеяла рядом со мной, я отважился задать ему вопрос.
— Эта женщина помешанная?
— Она вроде лунатика, — ответил он.
И прежде чем я успел сформулировать следующий вопрос, Лон Мак-Фейн, могу в том поклясться, уже спал. Он всегда засыпал таким образом: заберется под одеяло, закроет глаза — и готов, только легкий пар от дыхания виден. Лон никогда не храпел.
Утром мы на скорую руку позавтракали, накормили собак, нагрузили опять нарты и двинулись в путь. Мы попрощались с женщиной, она долго стояла в дверях, провожая нас взглядом. Я унес с собой образ этой неземной красоты; он словно запечатлелся в моих глазах, и для того, чтобы увидеть ее, мне стоило только опустить веки. Нежданное озеро лежало вдалеке от обычных дорог, и тропа здесь была не протоптана. Лон и я по очереди уминали нашими широкими плетеными лыжами пушистый снег, чтобы собаки не проваливались. Множество раз у меня на языке вертелся вопрос: «Но ведь вы сказали, что думали встретить Дэйва Уолша в хижине?» Я удержался. Я решил подождать, пока мы сделаем привал в середине дня. Но когда наступила середина дня, мы продолжали идти, потому что, как объяснил Лон, у соединения Тили с другой речкой находится лагерь охотников за лосями и мы можем добраться туда засветло. Однако добраться туда до темноты нам не удалось, так как наш вожак Брайт сломал себе лопатку и мы, провозившись с ним целый час, вынуждены были пристрелить беднягу. Потом, когда мы пробирались через завал бревен на замерзшей Тили, опрокинулись нарты, и пришлось устраивать стоянку и чинить полозья. Я приготовил ужин и накормил собак, пока Лон занимался починкой, а потом мы вместе отправились собрать дров и льда на ночь. После этого мы уселись на своих одеялах, наши мокасины сушились на веточках перед огнем, и закурили.
— Вы не знали ее? — неожиданно спросил Лон.
Я отрицательно покачал головой.
— Вы обратили внимание на цвет ее волос и глаз, на ее фигуру? Так вот отсюда она и получила свое имя. Она вся была, как первая теплая зорька золотого восхода. Ее так и прозвали — Золотой Зорькой. Неужели вы никогда не слышали о ней?
Где-то в глубине памяти у меня было смутное и неясное ощущение, что я когда-то слышал это имя, и все же оно ничего не говорило мне.
— Золотая Зорька? — повторил я. — Это похоже на имя какой-нибудь танцовщицы.
Лон покачал головой.
— Нет, она была порядочной женщиной, во всяком случае, в том смысле, хотя и совершила ужасный грех.
— Но почему вы говорите о ней в прошедшем времени, как будто она умерла?
— Потому что ее сознание покрыто мраком, а это все равно, как мрак смерти. Золотая Зорька, которую я знал, которую знал Доусон, а еще раньше — Сороковая Миля, умерла. Молчаливое, рехнувшееся существо, которое мы вчера видели, не Золотая Зорька.
— А Дэйв? — спросил я.
— Он построил эту хижину, — ответил Лон. — Он построил эту хижину для нее... и для себя. Он умер. А она ждет его. Она наполовину уверена, что он жив. Кто может понять капризы безумного ума? А может, она и вполне уверена, что он не умер. Во всяком случае, она ждет его там, в хижине, которую он построил. Зачем тревожить мертвых? И кто станет будить живого, который, по существу, умер? Мне это, во всяком случае, ни к чему, и поэтому я сделал вид, будто думал встретить Дэйва Уолша вчера вечером. Держу пари, что я удивился бы гораздо больше, чем она, если бы действительно встретил его.
— Я ничего не понимаю, — сказал я. — Расскажите мне всю историю с самого начала, как подобает белому человеку.
И Лон начал рассказывать.
— Был такой старик француз, Виктор Шове, родился он на юге Франции. В Калифорнию он приехал в дни золотой лихорадки. Был из пионеров. Золота он не нашел, но вместо этого стал вырабатывать золото в бутылках, короче говоря, он стал разводить виноград и делать вино. Он шел за золотоискателями. Поэтому он перевалил через Чилкут и отправился вниз по Юкону на Аляску задолго до находки Кармака. Участок, где стоит старый поселок Десятой Мили, был открыт Шове. Он привез первую почту в Арктик-сити. Он сделал заявку на угольные копи в Поркюпайне лет двенадцать назад. Он открыл прииск Лофтус в стране Ниппеннука. Надо сказать, что Виктор Шове был ревностным католиком, который любил в жизни две вещи — вино и женщину. Вино он любил всех сортов, а женщину только одну, и это была мать Мари Шове.
Тут я громко вздохнул, теряя самообладание при мысли, что плачу этому человеку двести пятьдесят долларов в месяц.
— В чем дело? — спросил Лон.
— В чем дело, в чем дело? — недовольно проворчал я. — Я думал, вы расскажете мне историю Золотой Зорьки. Мне не нужно жизнеописание вашего старого пьяницы-француза!
Лон спокойно раскурил трубку, глубоко затянулся и отложил ее.
— А вы ведь просили меня начинать с самого начала, — сказал он.
— Да, — подтвердил я, — с самого начала.
— А начало истории Золотой Зорьки и есть старый пьяница-француз, потому что он отец Мари Шове, а Мари Шове — Золотая Зорька. Что вы еще хотите? Виктору Шове никогда по-настоящему не везло. Он кое-как сводил концы с концами и воспитывал Мари, которая напоминала ему единственную и любимую им женщину. Он души в ней не чаял. Он-то и прозвал ее ласково Золотой Зорькой. Ручей Золотой Зорьки назван в ее честь, и поселок Золотая Зорька тоже. Старик был великим мастером находить места для поселков, только он никогда не заселял их.
— А теперь скажите честно, — продолжал Лон, по своему обыкновению неожиданно меняя тон, — вы вот видели ее, что вы о ней думаете, о ее внешности, я имею в виду? Как она с точки зрения вашего чувства прекрасного?
— Она удивительно прекрасна, — отвечал я. — Никогда в жизни не видел ничего подобного. Вчера вечером, хотя я и предполагал, что она сумасшедшая, я не мог отвести от нее глаз. И это было не любопытство. Это было изумление, абсолютное изумление, она так необычайно красива.
— Она была еще красивее до того, как мрак завладел ее сознанием, — мягко сказал Лон. — Она воистину была Золотой Зорькой. Она разбивала сердца мужчин и кружила им головы. Она едва вспомнила, что однажды я выиграл гонку на каноэ в Доусоне, а ведь я любил ее и она говорила мне, что любит меня. Ее красота покоряла всех мужчин. Парис наверняка присудил бы ей яблоко Эриды, и никакой Троянской войны не было бы, а она ко всему бросила бы Париса. А теперь эта женщина живет во мраке. Та, которая всегда была само непостоянство, впервые хранит верность — верность тени, мертвецу, человеку, в чью смерть она не верит.
Вот как это все случилось. Вы помните, что я вчера рассказывал о Дэйве Уолше, о Большом Дэйве Уолше? Он был именно таким, как я говорил, и еще во много раз лучше. Он приехал в эти края в конце восьмидесятых годов, для вас он пионер. Ему тогда было двадцать лет. Он был здоров и смел, как бык. Когда ему исполнилось двадцать пять, он мог поднять тринадцать пятидесятифунтовых мешков с мукой. Поначалу голод гнал его отсюда каждый раз на исходе года. В те времена это была пустынная страна. Ни речных пароходов, ни продовольствия, ничего, кроме лососей и кроличьих следов на снегу. Но после того, как голод трижды выгонял его, он заявил, что с него хватит, и на следующий год остался. Дэйв питался одним мясом, когда выпадало счастье на охоте. В ту зиму он съел одиннадцать собак, но не уехал. Остался он и на следующую зиму и еще на одну. С тех пор он не уезжал отсюда. Здоров он был, как бык. Он мог работать так, что самые сильные мужчины в стране валились с ног. Он мог тащить на себе больше груза, чем любой чилкутский индеец, умел работать веслами лучше любого индейца стика, мог находиться в пути целый день с промокшими ногами, когда термометр показывал пятьдесят ниже нуля, а это, должен вам сказать, кое о чем говорит. Вы отморозите себе ноги при двадцати пяти ниже нуля, если промочите их и не переобуетесь.
Дэйв Уолш был силен, как бык. И при этом он был мягким и простодушным человеком. Любой мог надуть его, последний прохвост в лагере мог вытянуть из него последний доллар. «Это меня не огорчает, — смеялся Дэйв, когда ему говорили, что он рохля, — от этого я не просыпаюсь по ночам». Только не подумайте, что у него не было характера. Помните, я рассказывал, как он полез на медведя с каким-то паршивым ружьишком? Когда дело доходило до схватки, Дэйв бывал неукротим. Остановить его, когда он вступал в бой, было невозможно. Со слабыми он бывал мягок и добр, но сильный должен был уступать ему дорогу. Словом, он был таким мужчиной, которых любят мужчины, а это наивысшая похвала.
Дэйв не ринулся за всеми к Доусону, когда Кармак наткнулся на жилу в Бонанзе. Дэйв в ту пору промышлял на Маммон-Крик. Там он открыл золотые россыпи. В ту зиму он намыл золота на восемьдесят четыре тысячи и застолбил участок, который обещал на следующую зиму дать пару сот тысяч. А когда пришло лето и почва раскисла, он отправился вверх по Юкону, в Доусон, чтобы посмотреть, что представляет собой участок Кармака. Там-то он и увидел Золотую Зорьку. Я помню эту ночь. Я ее никогда не забуду. Это произошло совершенно неожиданно. Страшно подумать, что такой могучий человек стал совершенно беспомощным при одном ласковом взгляде слабой белокурой женщины, какой была Золотая Зорька. Это произошло в хижине ее отца, старого Виктора Шове. Какой-то приятель затащил туда Дэйва, чтобы потолковать о расположении поселков на Маммон-Крик. Однако Дэйв говорил нехотя и маловразумительно. Я вам говорю, один вид Золотой Зорьки совершенно лишил Дэйва разума. Старик Виктор Шове уверял после ухода Дэйва, что тот был пьян. А он и вправду был пьян. Но крепким напитком, вскружившим ему голову, была Золотая Зорька.
Это решило дело, тот первый взгляд, который он бросил на нее. Дэйв не отправился через неделю вниз по Юкону, как собирался. Он задержался на месяц, на два месяца, на все лето. А мы, пострадавшие от ее чар, все понимали и гадали, чем же это кончится. Мы не сомневались, что Золотая Зорька обрела наконец своего господина. А почему бы и нет? О Дэйве Уолше ходили легенды. Он был король Маммон-Крика, человек, открывший золотые россыпи Маммон-Крика, старатель старой закваски, один из пионеров в этих краях. Мужчины оборачивались, когда он проходил, и почтительно шептали: «Это Дэйв Уолш». Почему бы и нет? В нем было шесть футов и четыре дюйма роста, белокурые волосы спадали ему на плечи, и он был великолепным белокурым гигантом, которому только что пошел тридцать первый год.
Дэйв пришелся по сердцу Золотой Зорьке, она танцевала с ним на вечеринках, и к концу лета стало известно об их помолвке. Настала осень, и Дэйв должен был возвращаться, чтобы вести зимние работы на Маммон-Крике, но Золотая Зорька захотела повременить со свадьбой. Дэйв послал Даски Бэрнса заниматься разработкой россыпей на Маммон-Крике и сам остался в Доусоне. Толку от этого было мало. Ей взбрело в голову еще на некоторое время сохранить свою свободу, и она решила отложить замужество до следующего года. В результате Дэйв отправился по первому льду со своей упряжкой вниз по Юкону в уверенности, что свадьба состоится, когда на следующий год он вернется с первым пароходом.
Дэйв был постоянен, как Полярная звезда, а она переменчива, как магнитная стрелка подле железного груза. Дэйв был настолько же устойчив и верен, насколько она была непостоянна и ветрена, и вот он, который всем верил, стал сомневаться в ней. Может быть, это была ревность, а может, он что-то предчувствовал, но только Дэйв боялся ее непостоянства. Он опасался, что она не будет ему верна до будущего года, боялся доверять ей и был вне себя. Кое-что я узнал потом от старого Виктора Шове и, сопоставив все сведения, понял, что перед тем, как Дэйв тронулся на север со своими собаками, там произошла какая-то сцена. Стоя рядом с Золотой Зорькой, Дэйв заявил старому французу, что они принадлежат друг другу. Старик Виктор говорил, что вид у Дэйва был весьма драматический, глаза сверкали. Он говорил что-то вроде того, что «разлучит их только смерть», и особенно запомнилось Виктору, как Дэйв, схватив Мари своей огромной лапищей за плечо, притянул ее к себе так, что она чуть не упала, и сказал: «Даже после смерти ты будешь принадлежать мне, и я приду за тобой из могилы». Старик отчетливо запомнил эти слова: «Даже после смерти ты будешь принадлежать мне, и я приду за тобой из могилы». Он говорил мне потом, что Золотая Зорька была ужасно испугана и что он после этого отвел Дэйва в сторонку и сказал ему, что таким путем нельзя завоевать Золотую Зорьку, что если он хочет удержать ее, то должен приноравливаться к ней и быть помягче.
Я ничуть не сомневаюсь, что Золотая Зорька была перепугана. Она жестоко обращалась с мужчинами, а мужчины носились с ней, считали ее существом мягким, нежным, которое уж никоим образом нельзя обидеть. Она не знала, что такое грубость, пока Дэйв Уолш, этот здоровяк шести с лишним футов ростом, не схватил ее своей ручищей и не поклялся, что она будет принадлежать ему до самой смерти и даже после. Между тем в ту зиму в Доусоне был музыкант-итальяшка, один из этих макаронников со слащавым голосишком, и Золотая Зорька влюбилась в него. Может быть, она только воображала, что влюбилась, я уж не знаю. Иногда мне кажется, что в действительности-то она любила Дэйва Уолша. Быть может, так случилось потому, что Дэйв перепугал ее, заявив, что она принадлежит ему до самой смерти и что он придет за ней из могилы, но как бы там ни было, она в результате подарила свою благосклонность тому итальяшке-музыканту. Впрочем, все это были догадки, а нам известны факты. Он был вовсе не итальянец, а русский граф. Это точно, и никаким профессиональным пианистом не был. Да, он играл на скрипке, на пианино, пел, пел хорошо, но только ради собственного удовольствия и ради того, чтобы доставить удовольствие другим. Кроме того, у него водились деньжата, но здесь я должен оговориться, что Золотая Зорька не гналась за деньгами. Она была непостоянна, это верно, но не корыстолюбива.
Но слушайте дальше. Она была обручена с Дэйвом, и Дэйв должен был приехать с первым рейсом, чтобы жениться на ней. Это было летом девяносто восьмого года, и первый пароход ожидали в середине июня. А Золотая Зорька боялась порвать с Дэйвом и после этого встретиться с ним. Вот тут-то она и задумала одну штуку. Русский музыкант, граф, был ее послушным рабом. Так что это она все придумала, я знаю. Потом я все выяснил у старого Виктора. Граф, выполняя ее распоряжения, взял билеты на первый пароход, идущий вниз по реке. Это была «Золотая ракета». На этот же пароход села и Золотая Зорька. Там же оказался и я. Я направлялся в Серкл-сити и был совершенно поражен, когда на борту встретил Золотую Зорьку. В списке пассажиров я не видел ее фамилии. Она все время была вместе с графом, счастливая и веселая, и я узнал, что в списке пассажиров граф значится с женой. Там был указан номер каюты и все такое прочее. Тогда я впервые узнал, что он женат, только я не видел никакой жены... если не считать таковой Золотую Зорьку. Я подумал, что, может быть, они успели пожениться до того, как отправились путешествовать. Понимаете, в Доусоне о них ходили разные слухи, кое-кто даже держал пари, что граф-таки отбил ее у Дэйва.
Я поговорил с пароходным экономом. Однако он знал не больше моего, он вообще ничего не слышал о Золотой Зорьке и был до смерти замучен своими обязанностями. Вы ведь знаете, что такое юконские пароходы, но вы и представить не можете, что творилось на «Золотой ракете», когда она вышла из Доусона в июне 1898 года. Чистый улей! Поскольку это был первый рейс, то на пароход собрали всех цинготных больных и покалеченных из больницы. Кроме того, на нем везли миллиона на два клондайкского золотого песку и самородков, не говоря уже о пассажирах, набившихся в каютах, как сельди в бочке, о невероятном количестве палубных пассажиров, о бесчисленных индейцах со своими скво и собаками. А трюмы были загромождены товарами и багажом. Горы багажа высились и на нижней палубе, и с каждой остановкой на пути парохода эти горы росли. Я видел, как на перекате Тили на борт погрузили ящик, и догадался, для чего он, хотя меньше всего я мог предполагать, что за сюрприз скрыт там. Ящик затолкали на самый верх багажа на нижней палубе и даже не привязали как следует. Помощник капитана собирался заняться им потом, но запамятовал. Мне тогда еще чудилось что-то знакомое в большой эскимосской собаке, которая вскарабкалась наверх и улеглась рядом с ящиком. Вскоре мы встретили «Глендейль», который шел вверх к Доусону. Когда «Глендейль» приветствовал нас гудком, я подумал о Дэйве, который спешит на нем в Доусон к Золотой Зорьке. Я обернулся и посмотрел на нее. Она стояла у борта. Глаза ее блестели, но при виде того парохода она, видимо, слегка испугалась и прижалась к графу, словно прося защитить ее. Ей незачем было так прижиматься к нему, а мне не следовало с такой уверенностью думать о том разочаровании, которое постигнет Дэйва, когда он приедет в Доусон. Дело в том, что Дэйва Уолша на «Глендейле» не было. Я не знал тогда многого, что мне предстояло узнать впоследствии. Не знал, например, что эти двое вовсе не были женаты. Не прошло, однако, и получаса, как начались приготовления для бракосочетания. В центральной каюте лежали больные, и при перенаселенности «Золотой ракеты» единственным подходящим местом для этой церемонии оказалась передняя часть нижней палубы, где было свободное место, а рядом возвышалась гора багажа, на самой верхушке которой находились тот большой ящик и рядом спящая собака. На борту парохода нашелся миссионер, направлявшийся в Игл, а так как до Игла оставался один перегон, то надо было торопиться. Вот, оказывается, что они задумали — обвенчаться на пароходе!
Однако я забегаю вперед. Дэйв Уолш не был на борту «Глендейля» по той простой причине, что он находился на «Золотой ракете». Вот как это произошло. Задержавшись в Доусоне из-за Золотой Зорьки, Дэйв по льду отправился на Маммон-Крик. Там он обнаружил, что Даски Бэрнс так отлично справляется с делом, что ему самому нет никакой необходимости торчать на прииске. Тогда он нагрузил нарты продовольствием, запряг собак, взял с собой индейца и двинулся к Нежданному озеру. Его всегда привлекали те места. Вы, наверное, не знаете, что ручей оказался пустышкой, но тогда думали, что за ним большое будущее, и Дэйв решил построить там хижину для себя и для Золотой Зорьки. Это та самая хижина, в которой мы с вами ночевали. Закончив хижину, Дэйв с индейцем отправился к развилине Тили охотиться на лосей.
И вот что случилось. Ударил трескучий мороз. Ртуть в термометре упала до сорока ниже нуля, потом до пятидесяти, потом до шестидесяти. Как сейчас помню этот мороз — я был тогда на Сороковой Миле, — даже день запомнился. К одиннадцати часам утра термометр на лавке Компании Н. А. Т. и Т. показывал семьдесят пять ниже нуля. В это утро Дэйв вместе с индейцем — будь он проклят — охотился за лесом у развилки Тили. Я узнал все это потом от этого индейца, нам случилось вместе путешествовать по льду до Дайи. Так вот в то утро этот господин индеец провалился сквозь лед и промок по пояс. Конечно, он сразу начал замерзать. По-настоящему надо было тут же развести костер. Но ведь Дэйв Уолш был упрям. До стоянки, где полыхал костер, оставалось всего полмили. Так зачем было раскладывать новый костер? Он взвалил господина индейца на спину и бежал полмили, когда термометр показывал семьдесят пять ниже нуля. Вы знаете, что это означает. Самоубийство — вот что! Иначе не назовешь. Паршивый индеец весил больше двухсот фунтов, и Дэйв бежал с ним полмили. Естественно, что он застудил себе легкие. Они, наверное, просто смерзлись в ледышку. Это была непростительная глупость. Во всяком случае, провалявшись несколько недель, Дэйв Уолш умер.
Индеец понятия не имел, как ему поступить. Если бы он имел дело с обычным человеком, он бы его просто закопал, и все тут. Но индеец знал, что Дэйв Уолш большой человек, у него много денег, важная фигура среди белых людей. Ему уже не раз приходилось видеть, как везли через всю страну трупы умерших белых людей, как будто они представляли какую-то ценность. Вот он и решил привезти труп Дэйва на Сороковую Милю, где была главная стоянка Дэйва. Знаете, как здесь промерзает дерн? Так вот индеец накрыл тело Дэйва слоем земли толщиной в фут, иначе говоря, положил его в лед. Дэйв мог оставаться там тысячу лет и ни капельки не измениться. Это все равно что холодильник. Потом этот индеец притащил из хижины на Нежданном озере пилу и напилил досок. Ожидая оттепели, он продолжал охотиться и добыл десять тысяч фунтов лосиного мяса, которое он тоже положил на лед. Началась оттепель, Тили вскрылся. Тогда он сколотил плот, погрузил мороженое мясо, ящик с телом Дэйва, упряжку собак, принадлежавшую Дэйву, и поплыл вниз по Тили.
Плот застрял у завала леса и сидел там двое суток. Началась жара, и у господина индейца чуть не пропало все его мясо. Так что, когда он добрался до переката Тили, он сообразил, что на пароходе он попадет на Сороковую Милю быстрее, чем на своем плоту. Он погрузил все имущество на пароход. Так вот оно получилось: на нижней палубе «Золотой ракеты» Золотая Зорька собирается венчаться, а на нее падает тень от большого ящика с телом Дэйва Уолша. Еще одну штуку я забыл вам рассказать. Ничего удивительного, что эскимосская собака, которую погрузили на борт у переката Тили, показалась мне знакомой. Это был Пилат, вожак в упряжке Дэйва и его любимец, к тому же отчаянный драчун. Он лежал рядом с ящиком.
Золотая Зорька, заметив меня, подозвала к себе, поздоровалась и представила меня графу. Она была восхитительна. Я был так же без ума от нее, как и прежде. Она улыбнулась мне и сказала, что я должен расписаться в качестве одного из свидетелей. Отказать ей было невозможно. Она всегда оставалась ребенком, жестоким ребенком, как все дети. Кроме того, она тут же сообщила мне, что является счастливой обладательницей двух бутылок шампанского — единственных в Доусоне, вернее, тех, которые были в Доусоне накануне вечером; и не успел я оглянуться, как уже был включен в число тех, кто должен был выпить за здоровье новобрачных. Все пассажиры столпились вокруг, во главе с капитаном парохода, который все старался пролезть вперед, верно, ради вина. Странная это была свадьба. На верхней палубе столпились больные, стоящие одной ногой, а кто и двумя, в могиле, и глазели вниз. Вокруг сгрудились индейцы — мужчины, женщины, дети, — не говоря уже о рычащих собаках, которых тут насчитывалось штук двадцать пять. Миссионер попросил обоих бракосочетающихся стать рядом и начал церемонию. И как раз в этот момент наверху, на груде багажа, началась драка между Пилатом, лежавшим у большого ящика, и свирепой белой собакой, принадлежавшей кому-то из индейцев. Драка началась не сразу. Собаки издали рычали друг на друга, ну, знаете, как это у них бывает, словно вызывая друг друга. Шум этот, конечно, мешал, но голос миссионера тем не менее был слышен.
Прогнать собак было нелегко, до них можно было добраться только с другого края груды. Но там никого не было: все, конечно, столпились здесь, чтобы поглазеть на церемонию. И даже тогда все обошлось бы, не швырни капитан в собак дубинкой. С этого началось. Да, если бы капитан не швырнул в собак дубинкой, ничего бы не случилось.
Миссионер только начал произносить слова: «...в болезни и в здравии» и потом: «пока смерть не разлучит нас». И как раз в этот момент капитан швырнул дубинку. Я все видел своими глазами. Дубинка попала в Пилата, и в ту же секунду белый пес бросился на него. Дубинка словно подстегнула их. Собаки, схватившись, толкнули ящик, и он начал медленно сползать одним концом вниз. Это был большой длинный ящик, он медленно сползал, пока не принял вертикального положения, уперевшись в пол. Зрители, толпившиеся с этого края, успели отскочить в сторону. Золотая Зорька и граф стояли на противоположной стороне круга, лицом к ящику, а миссионер спиной к нему. Ящик съехал с высоты в десять футов и встал торчком на палубу.
Заметьте, никто не знал, что Дэйв Уолш умер. Мы были уверены, что он находится на «Глендейле», идущем в Доусон. Миссионер отскочил в сторону, и таким образом Золотая Зорька оказалась прямо перед ящиком. Так чисто вышло, как в театре. Лучше не придумать. Ящик встал на торец и как раз на тот торец, какой нужно, крышка ящика отлетела, и оттуда вывалился Дэйв Уолш, — он был завернут в одеяло, белокурые волосы развевались и сверкали в солнечных лучах. Он словно выскочил из ящика на Золотую Зорьку. Она не знала, что он умер, но это было несомненно; он ведь пролежал два дня у затора и теперь восстал из мертвых, пришел за ней из могилы. Возможно, так она и подумала. Во всяком случае, она окаменела, увидев его. Она не могла двинуться с места, только растерянно смотрела, как Дэйв Уолш двигался к ней. Он пришел за ней. Это выглядело так, словно он обхватил ее руками, и было это или не было, но на палубу они упали вместе. Чтобы освободить ее, нам пришлось сначала оттащить тело Дэйва Уолша. Она была в обмороке, и, пожалуй, было бы лучше, если бы она никогда не приходила в себя, потому что, придя в себя, она начала кричать, как безумная. Она кричала несколько часов, пока не выбилась из сил. Да, теперь она выздоровела. Вы видели ее вечера и знаете, насколько она выздоровела. Она не буйная, но она живет во мраке. Она уверена, что Дэйв Уолш жив, и ждет его в хижине, которую он построил для нее. Теперь она удивительно постоянна. Вот уже девять лет, как она верна Дэйву Уолшу, и похоже на то, что она будет верна ему до конца дней своих.
Лон Мак-Фейн отогнул край одеяла и приготовился залезть в постель.
— Мы каждый год привозим ей продукты, — добавил он, — и вообще присматриваем за ней. Хотя вчера она впервые узнала меня.
— Кто это, мы? — спросил я.
— Гм... тот граф, старый Виктор Шове и я, — последовал ответ. — Знаете, я думаю, что граф — единственный человек, который пострадал во всей этой истории. Ведь Дэйв Уолш так и не узнал, что она обманула его. Да и она не страдает. Безумие спасает ее.
Несколько минут я молча лежал под одеялом.
— А что, граф все еще живет здесь? — спросил я.
В ответ я услышал ровное, глубокое дыхание и понял, что Лон Мак-Фейн уже спит.
Перевод Б. Грибанова
Лон Мак-Фейн был несколько раздражен из-за того, что потерял свой кисет, иначе он рассказал бы мне хоть что-нибудь о хижине у Нежданного озера до того, как мы добрались туда. Весь день напролет, вновь и вновь сменяя друг друга, шли мы впереди нарт, утаптывая в снегу тропинку для собак. Это тяжелая работа — утаптывать снег, и она не располагает к болтливости, но все-таки в полдень, когда мы сделали остановку, чтобы сварить кофе, Лон Мак-Фейн мог бы перевести дух и кое-что рассказать мне. Однако он этого не сделал. Нежданное озеро? Для меня это оказалась Нежданная хижина. Я ничего до тех пор о ней не слышал. Признаться, я немного устал. Я все ждал, когда Лон устроит привал на часок, но я был слишком горд, чтобы самому предложить передохнуть или спросить, что он намеревается делать, хотя, между прочим, он служил у меня и я платил ему немалые деньги за то, чтобы он погонял моих собак и выполнял мои приказания. Пожалуй, я и сам был немного раздражен. Он ничего не говорил, а я решил ничего не спрашивать у него, даже если придется идти всю ночь.
Мы наткнулись на хижину совершенно неожиданно для меня. За неделю нашего путешествия мы не встретили ни одной живой души, и что касается меня, то я полагал, что у нас весьма мало шансов встретить кого-нибудь и в предстоящую неделю. И вдруг прямо перед носом оказалась хижина, в окошке пробивается слабый свет, а из трубы вьется дымок.
— Почему же вы мне не сказали?.. — начал я, но Лон прервал меня, проворчав:
— Нежданное озеро... Оно в полумиле отсюда, за небольшой речкой. Это всего-навсего пруд.
— Но эта хижина... кто в ней живет?
— Женщина, — услышал я в ответ.
В ту же минуту Лон постучал в дверь, и женский голос пригласил его войти.
— Вы не встречали за последнее время Дэйва? — спросила она.
— Нет, — небрежно отозвался Лон, — я был в других краях, за Серклом. А Дэйв ведь ушел вверх, к Доусону?
Женщина кивнула, и Лон принялся распрягать собак, а я развязал нарты и перенес спальные мешки в хижину. Хижина представляла собой одну большую комнату, и женщина была здесь одна. Она показала на печку, где кипела вода, и Лон занялся приготовлением ужина, а я открыл мешок с сушеной рыбой и стал кормить собак. Я ожидал, что Лон представит меня хозяйке, и был раздосадован, что он этого не делает, — ведь совершенно очевидно, что они были старыми друзьями.
— Вы ведь Лон Мак-Фейн? — услышал я ее вопрос. — Я припоминаю вас. Последний раз я, кажется, видела вас на пароходе. Я помню...
Она внезапно запнулась, словно увидела нечто ужаснувшее ее. Я понял это по тому страху, который мелькнул у нее в глазах. К моему удивлению, слова и поведение женщины сильно взволновали Лона. На лице у него появилось отчаяние, но голос прозвучал очень сердечно и мягко.
— Последний раз мы с вами виделись в Доусоне, когда отмечался не то юбилей бракосочетания королевы, не то день ее рождения. Разве вы не помните; на реке устраивались гонки на каноэ и были еще гонки на собаках с препятствиями по главной улице?
Ужас исчез из ее глаз, и вся она словно обмякла.
— Ах да, теперь я припоминаю, — сказала она. — И вы выиграли один заплыв.
— Как дела у Дэйва за последнее время? Наверное, напал на новую жилу? — спросил Лон без всякой связи.
Женщина улыбнулась и кивнула, потом, заметив, что я развязал спальный мешок, показала в дальний конец комнаты, где я мог разложить его. Ее собственная койка, я заметил, находилась к другом углу.
— Когда я услышала лай собак, я подумала, что это Дэйв приехал, — сказала она.
Больше она не сказала ни слова и только смотрела, как Лон готовит ужин, и словно прислушивалась, не раздастся ли на тропе лай. Я растянулся на одеялах, курил и ждал. Здесь была какая-то тайна, это я сообразил, но больше ничего не мог понять. Какого черта Лон ничего мне не намекнул до того, как мы приехали? Она не видела, что я разглядываю ее, а я смотрел на ее лицо, и чем дольше я смотрел, тем труднее было отвести глаза. Это было необыкновенно красивое лицо. Я бы сказал, в нем было что-то неземное, оно озарялось каким-то светом, особенным выражением или чем-то, чего «не встретишь ни на суше, ни на море». Страх и ужас совершенно исчезли, и сейчас оно было безмятежно и прекрасно, если словом «безмятежность» можно охарактеризовать то неуловимое и таинственное, что не назовешь ни сиянием, ни озаренностью, ни выражением.
Неожиданно она повернулась, словно впервые заметив мое присутствие.
— Вы видели последнее время Дэйва? — спросила она.
У меня с языка уж готов был сорваться вопрос: «А кто такой Дэйв?» — как вдруг Лон, окутанный дымом от жарящегося сала, кашлянул. Может быть, он закашлялся от дыма, но я воспринял это как намек и проглотил свой вопрос.
— Нет, не видел, — ответил я, — я новый человек в этих краях...
— Вы на самом деле не слышали о Дэйве, о Большом Дэйве Уолше? — прервала она меня.
— Видите ли, — сказал я извиняющимся тоном, — я новичок в этих краях. И жил я большей частью в Низовьях, поближе к Ному.
— Расскажите ему про Дэйва, — обратилась она к Лону.
Лона эта просьба, видимо, вывела из себя, но он принялся рассказывать с той же сердечной и мягкой интонацией, которую я заметил и раньше. Она показалась мне чересчур сердечной и мягкой, и это меня раздражало.
— О, Дэйв — это замечательный парень, — рассказывал Лон. — Настоящий мужчина с ног до головы, а росту в нем шесть футов и четыре дюйма — без башмаков. Слово его нерушимо, что долговое обязательство. И если кто-нибудь попробует утверждать, что Дэйв хоть раз солгал, то он сам лжец. И этому человеку придется иметь дело со мной, конечно, если от него хоть что-нибудь останется после того, как с ним разделается сам Дэйв. Потому что Дэйв — это боец. Да, да, он боец, каких теперь не встретишь! Он добыл гризли с хлопушкой тридцать восьмого калибра. Тот его, правда, немного порвал, но Дэйв знал, на что идет. Он нарочно полез в пещеру, чтобы выкурить оттуда этого гризли. Он ничего не боится. С деньгами он не жмется, а если у него нет денег, так готов поделиться последней рубашкой, последней спичкой. Разве он за три недели не осушил Нежданное озеро и не выкачал из него золота на девяносто тысяч?
Женщина вспыхнула от гордости и закивала. Она с глубочайшим интересом следила за каждым словом рассказчика.
— И должен еще сказать, — продолжал Лон, — что я очень огорчен, что не встретил здесь сегодня Дэйва.
Лон поставил ужин на стол из струганых еловых досок, и мы принялись за еду. Женщина услышала лай собак, пошла к двери и, приоткрыв ее, стала прислушиваться.
— А где Дэйв Уолш? — тихо спросил я.
— Умер, — ответил Лон. — Может быть, в аду. Я не знаю. Заткнитесь.
— Но вы ведь только-что сказали, что надеялись встретить его здесь сегодня? — настаивал я.
— Да заткнитесь вы наконец, — так же тихо отозвался Лон.
Женщина прикрыла дверь и вернулась, а я сидел и размышлял над тем, что человек, только что предложивший мне заткнуться, получает у меня жалованья двести пятьдесят долларов в месяц да еще питание.
Лон взялся мыть посуду, а я курил и наблюдал за женщиной. Она казалась еще обворожительнее, хотя красота ее была удивительной и необычной. Я, не отрываясь, в течение пяти минут смотрел на нее и лишь потом заставил себя вернуться в мир реального и взглянуть на Лона Мак-Фейна. Это дало мне возможность бесспорно сознать тот факт, что женщина тоже существо реальное. Сначала я принял ее за жену Дэйва Уолша, но если, как сказал Лон, Дэйв Уолш умер, то она могла быть только его вдовой.
Мы рано улеглись спать, ибо наутро нам предстоял трудный день. Как только Лон заполз под одеяла рядом со мной, я отважился задать ему вопрос.
— Эта женщина помешанная?
— Она вроде лунатика, — ответил он.
И прежде чем я успел сформулировать следующий вопрос, Лон Мак-Фейн, могу в том поклясться, уже спал. Он всегда засыпал таким образом: заберется под одеяло, закроет глаза — и готов, только легкий пар от дыхания виден. Лон никогда не храпел.
Утром мы на скорую руку позавтракали, накормили собак, нагрузили опять нарты и двинулись в путь. Мы попрощались с женщиной, она долго стояла в дверях, провожая нас взглядом. Я унес с собой образ этой неземной красоты; он словно запечатлелся в моих глазах, и для того, чтобы увидеть ее, мне стоило только опустить веки. Нежданное озеро лежало вдалеке от обычных дорог, и тропа здесь была не протоптана. Лон и я по очереди уминали нашими широкими плетеными лыжами пушистый снег, чтобы собаки не проваливались. Множество раз у меня на языке вертелся вопрос: «Но ведь вы сказали, что думали встретить Дэйва Уолша в хижине?» Я удержался. Я решил подождать, пока мы сделаем привал в середине дня. Но когда наступила середина дня, мы продолжали идти, потому что, как объяснил Лон, у соединения Тили с другой речкой находится лагерь охотников за лосями и мы можем добраться туда засветло. Однако добраться туда до темноты нам не удалось, так как наш вожак Брайт сломал себе лопатку и мы, провозившись с ним целый час, вынуждены были пристрелить беднягу. Потом, когда мы пробирались через завал бревен на замерзшей Тили, опрокинулись нарты, и пришлось устраивать стоянку и чинить полозья. Я приготовил ужин и накормил собак, пока Лон занимался починкой, а потом мы вместе отправились собрать дров и льда на ночь. После этого мы уселись на своих одеялах, наши мокасины сушились на веточках перед огнем, и закурили.
— Вы не знали ее? — неожиданно спросил Лон.
Я отрицательно покачал головой.
— Вы обратили внимание на цвет ее волос и глаз, на ее фигуру? Так вот отсюда она и получила свое имя. Она вся была, как первая теплая зорька золотого восхода. Ее так и прозвали — Золотой Зорькой. Неужели вы никогда не слышали о ней?
Где-то в глубине памяти у меня было смутное и неясное ощущение, что я когда-то слышал это имя, и все же оно ничего не говорило мне.
— Золотая Зорька? — повторил я. — Это похоже на имя какой-нибудь танцовщицы.
Лон покачал головой.
— Нет, она была порядочной женщиной, во всяком случае, в том смысле, хотя и совершила ужасный грех.
— Но почему вы говорите о ней в прошедшем времени, как будто она умерла?
— Потому что ее сознание покрыто мраком, а это все равно, как мрак смерти. Золотая Зорька, которую я знал, которую знал Доусон, а еще раньше — Сороковая Миля, умерла. Молчаливое, рехнувшееся существо, которое мы вчера видели, не Золотая Зорька.
— А Дэйв? — спросил я.
— Он построил эту хижину, — ответил Лон. — Он построил эту хижину для нее... и для себя. Он умер. А она ждет его. Она наполовину уверена, что он жив. Кто может понять капризы безумного ума? А может, она и вполне уверена, что он не умер. Во всяком случае, она ждет его там, в хижине, которую он построил. Зачем тревожить мертвых? И кто станет будить живого, который, по существу, умер? Мне это, во всяком случае, ни к чему, и поэтому я сделал вид, будто думал встретить Дэйва Уолша вчера вечером. Держу пари, что я удивился бы гораздо больше, чем она, если бы действительно встретил его.
— Я ничего не понимаю, — сказал я. — Расскажите мне всю историю с самого начала, как подобает белому человеку.
И Лон начал рассказывать.
— Был такой старик француз, Виктор Шове, родился он на юге Франции. В Калифорнию он приехал в дни золотой лихорадки. Был из пионеров. Золота он не нашел, но вместо этого стал вырабатывать золото в бутылках, короче говоря, он стал разводить виноград и делать вино. Он шел за золотоискателями. Поэтому он перевалил через Чилкут и отправился вниз по Юкону на Аляску задолго до находки Кармака. Участок, где стоит старый поселок Десятой Мили, был открыт Шове. Он привез первую почту в Арктик-сити. Он сделал заявку на угольные копи в Поркюпайне лет двенадцать назад. Он открыл прииск Лофтус в стране Ниппеннука. Надо сказать, что Виктор Шове был ревностным католиком, который любил в жизни две вещи — вино и женщину. Вино он любил всех сортов, а женщину только одну, и это была мать Мари Шове.
Тут я громко вздохнул, теряя самообладание при мысли, что плачу этому человеку двести пятьдесят долларов в месяц.
— В чем дело? — спросил Лон.
— В чем дело, в чем дело? — недовольно проворчал я. — Я думал, вы расскажете мне историю Золотой Зорьки. Мне не нужно жизнеописание вашего старого пьяницы-француза!
Лон спокойно раскурил трубку, глубоко затянулся и отложил ее.
— А вы ведь просили меня начинать с самого начала, — сказал он.
— Да, — подтвердил я, — с самого начала.
— А начало истории Золотой Зорьки и есть старый пьяница-француз, потому что он отец Мари Шове, а Мари Шове — Золотая Зорька. Что вы еще хотите? Виктору Шове никогда по-настоящему не везло. Он кое-как сводил концы с концами и воспитывал Мари, которая напоминала ему единственную и любимую им женщину. Он души в ней не чаял. Он-то и прозвал ее ласково Золотой Зорькой. Ручей Золотой Зорьки назван в ее честь, и поселок Золотая Зорька тоже. Старик был великим мастером находить места для поселков, только он никогда не заселял их.
— А теперь скажите честно, — продолжал Лон, по своему обыкновению неожиданно меняя тон, — вы вот видели ее, что вы о ней думаете, о ее внешности, я имею в виду? Как она с точки зрения вашего чувства прекрасного?
— Она удивительно прекрасна, — отвечал я. — Никогда в жизни не видел ничего подобного. Вчера вечером, хотя я и предполагал, что она сумасшедшая, я не мог отвести от нее глаз. И это было не любопытство. Это было изумление, абсолютное изумление, она так необычайно красива.
— Она была еще красивее до того, как мрак завладел ее сознанием, — мягко сказал Лон. — Она воистину была Золотой Зорькой. Она разбивала сердца мужчин и кружила им головы. Она едва вспомнила, что однажды я выиграл гонку на каноэ в Доусоне, а ведь я любил ее и она говорила мне, что любит меня. Ее красота покоряла всех мужчин. Парис наверняка присудил бы ей яблоко Эриды, и никакой Троянской войны не было бы, а она ко всему бросила бы Париса. А теперь эта женщина живет во мраке. Та, которая всегда была само непостоянство, впервые хранит верность — верность тени, мертвецу, человеку, в чью смерть она не верит.
Вот как это все случилось. Вы помните, что я вчера рассказывал о Дэйве Уолше, о Большом Дэйве Уолше? Он был именно таким, как я говорил, и еще во много раз лучше. Он приехал в эти края в конце восьмидесятых годов, для вас он пионер. Ему тогда было двадцать лет. Он был здоров и смел, как бык. Когда ему исполнилось двадцать пять, он мог поднять тринадцать пятидесятифунтовых мешков с мукой. Поначалу голод гнал его отсюда каждый раз на исходе года. В те времена это была пустынная страна. Ни речных пароходов, ни продовольствия, ничего, кроме лососей и кроличьих следов на снегу. Но после того, как голод трижды выгонял его, он заявил, что с него хватит, и на следующий год остался. Дэйв питался одним мясом, когда выпадало счастье на охоте. В ту зиму он съел одиннадцать собак, но не уехал. Остался он и на следующую зиму и еще на одну. С тех пор он не уезжал отсюда. Здоров он был, как бык. Он мог работать так, что самые сильные мужчины в стране валились с ног. Он мог тащить на себе больше груза, чем любой чилкутский индеец, умел работать веслами лучше любого индейца стика, мог находиться в пути целый день с промокшими ногами, когда термометр показывал пятьдесят ниже нуля, а это, должен вам сказать, кое о чем говорит. Вы отморозите себе ноги при двадцати пяти ниже нуля, если промочите их и не переобуетесь.
Дэйв Уолш был силен, как бык. И при этом он был мягким и простодушным человеком. Любой мог надуть его, последний прохвост в лагере мог вытянуть из него последний доллар. «Это меня не огорчает, — смеялся Дэйв, когда ему говорили, что он рохля, — от этого я не просыпаюсь по ночам». Только не подумайте, что у него не было характера. Помните, я рассказывал, как он полез на медведя с каким-то паршивым ружьишком? Когда дело доходило до схватки, Дэйв бывал неукротим. Остановить его, когда он вступал в бой, было невозможно. Со слабыми он бывал мягок и добр, но сильный должен был уступать ему дорогу. Словом, он был таким мужчиной, которых любят мужчины, а это наивысшая похвала.
Дэйв не ринулся за всеми к Доусону, когда Кармак наткнулся на жилу в Бонанзе. Дэйв в ту пору промышлял на Маммон-Крик. Там он открыл золотые россыпи. В ту зиму он намыл золота на восемьдесят четыре тысячи и застолбил участок, который обещал на следующую зиму дать пару сот тысяч. А когда пришло лето и почва раскисла, он отправился вверх по Юкону, в Доусон, чтобы посмотреть, что представляет собой участок Кармака. Там-то он и увидел Золотую Зорьку. Я помню эту ночь. Я ее никогда не забуду. Это произошло совершенно неожиданно. Страшно подумать, что такой могучий человек стал совершенно беспомощным при одном ласковом взгляде слабой белокурой женщины, какой была Золотая Зорька. Это произошло в хижине ее отца, старого Виктора Шове. Какой-то приятель затащил туда Дэйва, чтобы потолковать о расположении поселков на Маммон-Крик. Однако Дэйв говорил нехотя и маловразумительно. Я вам говорю, один вид Золотой Зорьки совершенно лишил Дэйва разума. Старик Виктор Шове уверял после ухода Дэйва, что тот был пьян. А он и вправду был пьян. Но крепким напитком, вскружившим ему голову, была Золотая Зорька.
Это решило дело, тот первый взгляд, который он бросил на нее. Дэйв не отправился через неделю вниз по Юкону, как собирался. Он задержался на месяц, на два месяца, на все лето. А мы, пострадавшие от ее чар, все понимали и гадали, чем же это кончится. Мы не сомневались, что Золотая Зорька обрела наконец своего господина. А почему бы и нет? О Дэйве Уолше ходили легенды. Он был король Маммон-Крика, человек, открывший золотые россыпи Маммон-Крика, старатель старой закваски, один из пионеров в этих краях. Мужчины оборачивались, когда он проходил, и почтительно шептали: «Это Дэйв Уолш». Почему бы и нет? В нем было шесть футов и четыре дюйма роста, белокурые волосы спадали ему на плечи, и он был великолепным белокурым гигантом, которому только что пошел тридцать первый год.
Дэйв пришелся по сердцу Золотой Зорьке, она танцевала с ним на вечеринках, и к концу лета стало известно об их помолвке. Настала осень, и Дэйв должен был возвращаться, чтобы вести зимние работы на Маммон-Крике, но Золотая Зорька захотела повременить со свадьбой. Дэйв послал Даски Бэрнса заниматься разработкой россыпей на Маммон-Крике и сам остался в Доусоне. Толку от этого было мало. Ей взбрело в голову еще на некоторое время сохранить свою свободу, и она решила отложить замужество до следующего года. В результате Дэйв отправился по первому льду со своей упряжкой вниз по Юкону в уверенности, что свадьба состоится, когда на следующий год он вернется с первым пароходом.
Дэйв был постоянен, как Полярная звезда, а она переменчива, как магнитная стрелка подле железного груза. Дэйв был настолько же устойчив и верен, насколько она была непостоянна и ветрена, и вот он, который всем верил, стал сомневаться в ней. Может быть, это была ревность, а может, он что-то предчувствовал, но только Дэйв боялся ее непостоянства. Он опасался, что она не будет ему верна до будущего года, боялся доверять ей и был вне себя. Кое-что я узнал потом от старого Виктора Шове и, сопоставив все сведения, понял, что перед тем, как Дэйв тронулся на север со своими собаками, там произошла какая-то сцена. Стоя рядом с Золотой Зорькой, Дэйв заявил старому французу, что они принадлежат друг другу. Старик Виктор говорил, что вид у Дэйва был весьма драматический, глаза сверкали. Он говорил что-то вроде того, что «разлучит их только смерть», и особенно запомнилось Виктору, как Дэйв, схватив Мари своей огромной лапищей за плечо, притянул ее к себе так, что она чуть не упала, и сказал: «Даже после смерти ты будешь принадлежать мне, и я приду за тобой из могилы». Старик отчетливо запомнил эти слова: «Даже после смерти ты будешь принадлежать мне, и я приду за тобой из могилы». Он говорил мне потом, что Золотая Зорька была ужасно испугана и что он после этого отвел Дэйва в сторонку и сказал ему, что таким путем нельзя завоевать Золотую Зорьку, что если он хочет удержать ее, то должен приноравливаться к ней и быть помягче.
Я ничуть не сомневаюсь, что Золотая Зорька была перепугана. Она жестоко обращалась с мужчинами, а мужчины носились с ней, считали ее существом мягким, нежным, которое уж никоим образом нельзя обидеть. Она не знала, что такое грубость, пока Дэйв Уолш, этот здоровяк шести с лишним футов ростом, не схватил ее своей ручищей и не поклялся, что она будет принадлежать ему до самой смерти и даже после. Между тем в ту зиму в Доусоне был музыкант-итальяшка, один из этих макаронников со слащавым голосишком, и Золотая Зорька влюбилась в него. Может быть, она только воображала, что влюбилась, я уж не знаю. Иногда мне кажется, что в действительности-то она любила Дэйва Уолша. Быть может, так случилось потому, что Дэйв перепугал ее, заявив, что она принадлежит ему до самой смерти и что он придет за ней из могилы, но как бы там ни было, она в результате подарила свою благосклонность тому итальяшке-музыканту. Впрочем, все это были догадки, а нам известны факты. Он был вовсе не итальянец, а русский граф. Это точно, и никаким профессиональным пианистом не был. Да, он играл на скрипке, на пианино, пел, пел хорошо, но только ради собственного удовольствия и ради того, чтобы доставить удовольствие другим. Кроме того, у него водились деньжата, но здесь я должен оговориться, что Золотая Зорька не гналась за деньгами. Она была непостоянна, это верно, но не корыстолюбива.
Но слушайте дальше. Она была обручена с Дэйвом, и Дэйв должен был приехать с первым рейсом, чтобы жениться на ней. Это было летом девяносто восьмого года, и первый пароход ожидали в середине июня. А Золотая Зорька боялась порвать с Дэйвом и после этого встретиться с ним. Вот тут-то она и задумала одну штуку. Русский музыкант, граф, был ее послушным рабом. Так что это она все придумала, я знаю. Потом я все выяснил у старого Виктора. Граф, выполняя ее распоряжения, взял билеты на первый пароход, идущий вниз по реке. Это была «Золотая ракета». На этот же пароход села и Золотая Зорька. Там же оказался и я. Я направлялся в Серкл-сити и был совершенно поражен, когда на борту встретил Золотую Зорьку. В списке пассажиров я не видел ее фамилии. Она все время была вместе с графом, счастливая и веселая, и я узнал, что в списке пассажиров граф значится с женой. Там был указан номер каюты и все такое прочее. Тогда я впервые узнал, что он женат, только я не видел никакой жены... если не считать таковой Золотую Зорьку. Я подумал, что, может быть, они успели пожениться до того, как отправились путешествовать. Понимаете, в Доусоне о них ходили разные слухи, кое-кто даже держал пари, что граф-таки отбил ее у Дэйва.
Я поговорил с пароходным экономом. Однако он знал не больше моего, он вообще ничего не слышал о Золотой Зорьке и был до смерти замучен своими обязанностями. Вы ведь знаете, что такое юконские пароходы, но вы и представить не можете, что творилось на «Золотой ракете», когда она вышла из Доусона в июне 1898 года. Чистый улей! Поскольку это был первый рейс, то на пароход собрали всех цинготных больных и покалеченных из больницы. Кроме того, на нем везли миллиона на два клондайкского золотого песку и самородков, не говоря уже о пассажирах, набившихся в каютах, как сельди в бочке, о невероятном количестве палубных пассажиров, о бесчисленных индейцах со своими скво и собаками. А трюмы были загромождены товарами и багажом. Горы багажа высились и на нижней палубе, и с каждой остановкой на пути парохода эти горы росли. Я видел, как на перекате Тили на борт погрузили ящик, и догадался, для чего он, хотя меньше всего я мог предполагать, что за сюрприз скрыт там. Ящик затолкали на самый верх багажа на нижней палубе и даже не привязали как следует. Помощник капитана собирался заняться им потом, но запамятовал. Мне тогда еще чудилось что-то знакомое в большой эскимосской собаке, которая вскарабкалась наверх и улеглась рядом с ящиком. Вскоре мы встретили «Глендейль», который шел вверх к Доусону. Когда «Глендейль» приветствовал нас гудком, я подумал о Дэйве, который спешит на нем в Доусон к Золотой Зорьке. Я обернулся и посмотрел на нее. Она стояла у борта. Глаза ее блестели, но при виде того парохода она, видимо, слегка испугалась и прижалась к графу, словно прося защитить ее. Ей незачем было так прижиматься к нему, а мне не следовало с такой уверенностью думать о том разочаровании, которое постигнет Дэйва, когда он приедет в Доусон. Дело в том, что Дэйва Уолша на «Глендейле» не было. Я не знал тогда многого, что мне предстояло узнать впоследствии. Не знал, например, что эти двое вовсе не были женаты. Не прошло, однако, и получаса, как начались приготовления для бракосочетания. В центральной каюте лежали больные, и при перенаселенности «Золотой ракеты» единственным подходящим местом для этой церемонии оказалась передняя часть нижней палубы, где было свободное место, а рядом возвышалась гора багажа, на самой верхушке которой находились тот большой ящик и рядом спящая собака. На борту парохода нашелся миссионер, направлявшийся в Игл, а так как до Игла оставался один перегон, то надо было торопиться. Вот, оказывается, что они задумали — обвенчаться на пароходе!
Однако я забегаю вперед. Дэйв Уолш не был на борту «Глендейля» по той простой причине, что он находился на «Золотой ракете». Вот как это произошло. Задержавшись в Доусоне из-за Золотой Зорьки, Дэйв по льду отправился на Маммон-Крик. Там он обнаружил, что Даски Бэрнс так отлично справляется с делом, что ему самому нет никакой необходимости торчать на прииске. Тогда он нагрузил нарты продовольствием, запряг собак, взял с собой индейца и двинулся к Нежданному озеру. Его всегда привлекали те места. Вы, наверное, не знаете, что ручей оказался пустышкой, но тогда думали, что за ним большое будущее, и Дэйв решил построить там хижину для себя и для Золотой Зорьки. Это та самая хижина, в которой мы с вами ночевали. Закончив хижину, Дэйв с индейцем отправился к развилине Тили охотиться на лосей.
И вот что случилось. Ударил трескучий мороз. Ртуть в термометре упала до сорока ниже нуля, потом до пятидесяти, потом до шестидесяти. Как сейчас помню этот мороз — я был тогда на Сороковой Миле, — даже день запомнился. К одиннадцати часам утра термометр на лавке Компании Н. А. Т. и Т. показывал семьдесят пять ниже нуля. В это утро Дэйв вместе с индейцем — будь он проклят — охотился за лесом у развилки Тили. Я узнал все это потом от этого индейца, нам случилось вместе путешествовать по льду до Дайи. Так вот в то утро этот господин индеец провалился сквозь лед и промок по пояс. Конечно, он сразу начал замерзать. По-настоящему надо было тут же развести костер. Но ведь Дэйв Уолш был упрям. До стоянки, где полыхал костер, оставалось всего полмили. Так зачем было раскладывать новый костер? Он взвалил господина индейца на спину и бежал полмили, когда термометр показывал семьдесят пять ниже нуля. Вы знаете, что это означает. Самоубийство — вот что! Иначе не назовешь. Паршивый индеец весил больше двухсот фунтов, и Дэйв бежал с ним полмили. Естественно, что он застудил себе легкие. Они, наверное, просто смерзлись в ледышку. Это была непростительная глупость. Во всяком случае, провалявшись несколько недель, Дэйв Уолш умер.
Индеец понятия не имел, как ему поступить. Если бы он имел дело с обычным человеком, он бы его просто закопал, и все тут. Но индеец знал, что Дэйв Уолш большой человек, у него много денег, важная фигура среди белых людей. Ему уже не раз приходилось видеть, как везли через всю страну трупы умерших белых людей, как будто они представляли какую-то ценность. Вот он и решил привезти труп Дэйва на Сороковую Милю, где была главная стоянка Дэйва. Знаете, как здесь промерзает дерн? Так вот индеец накрыл тело Дэйва слоем земли толщиной в фут, иначе говоря, положил его в лед. Дэйв мог оставаться там тысячу лет и ни капельки не измениться. Это все равно что холодильник. Потом этот индеец притащил из хижины на Нежданном озере пилу и напилил досок. Ожидая оттепели, он продолжал охотиться и добыл десять тысяч фунтов лосиного мяса, которое он тоже положил на лед. Началась оттепель, Тили вскрылся. Тогда он сколотил плот, погрузил мороженое мясо, ящик с телом Дэйва, упряжку собак, принадлежавшую Дэйву, и поплыл вниз по Тили.
Плот застрял у завала леса и сидел там двое суток. Началась жара, и у господина индейца чуть не пропало все его мясо. Так что, когда он добрался до переката Тили, он сообразил, что на пароходе он попадет на Сороковую Милю быстрее, чем на своем плоту. Он погрузил все имущество на пароход. Так вот оно получилось: на нижней палубе «Золотой ракеты» Золотая Зорька собирается венчаться, а на нее падает тень от большого ящика с телом Дэйва Уолша. Еще одну штуку я забыл вам рассказать. Ничего удивительного, что эскимосская собака, которую погрузили на борт у переката Тили, показалась мне знакомой. Это был Пилат, вожак в упряжке Дэйва и его любимец, к тому же отчаянный драчун. Он лежал рядом с ящиком.
Золотая Зорька, заметив меня, подозвала к себе, поздоровалась и представила меня графу. Она была восхитительна. Я был так же без ума от нее, как и прежде. Она улыбнулась мне и сказала, что я должен расписаться в качестве одного из свидетелей. Отказать ей было невозможно. Она всегда оставалась ребенком, жестоким ребенком, как все дети. Кроме того, она тут же сообщила мне, что является счастливой обладательницей двух бутылок шампанского — единственных в Доусоне, вернее, тех, которые были в Доусоне накануне вечером; и не успел я оглянуться, как уже был включен в число тех, кто должен был выпить за здоровье новобрачных. Все пассажиры столпились вокруг, во главе с капитаном парохода, который все старался пролезть вперед, верно, ради вина. Странная это была свадьба. На верхней палубе столпились больные, стоящие одной ногой, а кто и двумя, в могиле, и глазели вниз. Вокруг сгрудились индейцы — мужчины, женщины, дети, — не говоря уже о рычащих собаках, которых тут насчитывалось штук двадцать пять. Миссионер попросил обоих бракосочетающихся стать рядом и начал церемонию. И как раз в этот момент наверху, на груде багажа, началась драка между Пилатом, лежавшим у большого ящика, и свирепой белой собакой, принадлежавшей кому-то из индейцев. Драка началась не сразу. Собаки издали рычали друг на друга, ну, знаете, как это у них бывает, словно вызывая друг друга. Шум этот, конечно, мешал, но голос миссионера тем не менее был слышен.
Прогнать собак было нелегко, до них можно было добраться только с другого края груды. Но там никого не было: все, конечно, столпились здесь, чтобы поглазеть на церемонию. И даже тогда все обошлось бы, не швырни капитан в собак дубинкой. С этого началось. Да, если бы капитан не швырнул в собак дубинкой, ничего бы не случилось.
Миссионер только начал произносить слова: «...в болезни и в здравии» и потом: «пока смерть не разлучит нас». И как раз в этот момент капитан швырнул дубинку. Я все видел своими глазами. Дубинка попала в Пилата, и в ту же секунду белый пес бросился на него. Дубинка словно подстегнула их. Собаки, схватившись, толкнули ящик, и он начал медленно сползать одним концом вниз. Это был большой длинный ящик, он медленно сползал, пока не принял вертикального положения, уперевшись в пол. Зрители, толпившиеся с этого края, успели отскочить в сторону. Золотая Зорька и граф стояли на противоположной стороне круга, лицом к ящику, а миссионер спиной к нему. Ящик съехал с высоты в десять футов и встал торчком на палубу.
Заметьте, никто не знал, что Дэйв Уолш умер. Мы были уверены, что он находится на «Глендейле», идущем в Доусон. Миссионер отскочил в сторону, и таким образом Золотая Зорька оказалась прямо перед ящиком. Так чисто вышло, как в театре. Лучше не придумать. Ящик встал на торец и как раз на тот торец, какой нужно, крышка ящика отлетела, и оттуда вывалился Дэйв Уолш, — он был завернут в одеяло, белокурые волосы развевались и сверкали в солнечных лучах. Он словно выскочил из ящика на Золотую Зорьку. Она не знала, что он умер, но это было несомненно; он ведь пролежал два дня у затора и теперь восстал из мертвых, пришел за ней из могилы. Возможно, так она и подумала. Во всяком случае, она окаменела, увидев его. Она не могла двинуться с места, только растерянно смотрела, как Дэйв Уолш двигался к ней. Он пришел за ней. Это выглядело так, словно он обхватил ее руками, и было это или не было, но на палубу они упали вместе. Чтобы освободить ее, нам пришлось сначала оттащить тело Дэйва Уолша. Она была в обмороке, и, пожалуй, было бы лучше, если бы она никогда не приходила в себя, потому что, придя в себя, она начала кричать, как безумная. Она кричала несколько часов, пока не выбилась из сил. Да, теперь она выздоровела. Вы видели ее вечера и знаете, насколько она выздоровела. Она не буйная, но она живет во мраке. Она уверена, что Дэйв Уолш жив, и ждет его в хижине, которую он построил для нее. Теперь она удивительно постоянна. Вот уже девять лет, как она верна Дэйву Уолшу, и похоже на то, что она будет верна ему до конца дней своих.
Лон Мак-Фейн отогнул край одеяла и приготовился залезть в постель.
— Мы каждый год привозим ей продукты, — добавил он, — и вообще присматриваем за ней. Хотя вчера она впервые узнала меня.
— Кто это, мы? — спросил я.
— Гм... тот граф, старый Виктор Шове и я, — последовал ответ. — Знаете, я думаю, что граф — единственный человек, который пострадал во всей этой истории. Ведь Дэйв Уолш так и не узнал, что она обманула его. Да и она не страдает. Безумие спасает ее.
Несколько минут я молча лежал под одеялом.
— А что, граф все еще живет здесь? — спросил я.
В ответ я услышал ровное, глубокое дыхание и понял, что Лон Мак-Фейн уже спит.
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 18 гостей